ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Ты имеешь представление о том, какой ты кретин? — начал Гренс.

— Давай переходи к делу, — поторопил его Матлин.

— Нет, ты даже представления не имеешь…

— Не тяни время…

— Это мое время, — взревел Гренс, — сколько мне отмерено — все мое и, уж поверь, у тебя его гораздо больше. Так что заткни свой фонтан и приготовься выслушать все, что я намерен тебе сказать. Здесь я буду решать, сколько времени на что потратить.

Пока дребезжали стекла в оконной раме, Феликс дал себе зарок — не произносить ни единого звука, пока его об этом не попросят. Но моментально забыл об этом, как только стекла дребезжать перестали и в интонации Гренса вернулась привычная, слегка театральная задушевность.

— Я не спрашиваю, по какой дурацкой системе ты изучал его в Аритаборе, потому что мне это не интересно. Я не спрашиваю, что показали твои идиотские приборы, потому что мне противно… Я даже не спрашиваю, что ты понял из всех своих никчемных опытов, потому что знаю, что ты ни черта не понял, иначе бы не приперся сюда. Я хочу знать только одно, как ты, двадцать лет слоняясь по информатекам своего бесподобного Ареала и будучи лучше меня знакомым с аритаборским моделированием, так и не узрел главного корня и сути всех вещей: то, что ты пытаешься понять и открыть для себя здесь, давным-давно смоделировано на Земле. Смоделировано так просто, что понятно тупому фактуриалу. — Гренс убедительно похлопал себя ладонью по макушке и стащил с полки толстую тетрадь в льняном переплете. — Тебе же надо погрузиться в сплошные достоверные факты… У тебя сорняк в земле не прорастет, пока не получит своей теории прорастания. Ты разучился доверять глазам, ушам, интуиции, наконец. — Он устроился напротив Матлина и развернул тетрадь. — Я жалею, что не показал тебе это в прошлый раз. Я жалею, что запретил Голли даже начинать с тобой разговор об этом.

— Это стихи? — удивился Матлин.

Но Гренс захлопнул тетрадь и отодвинулся вместе с табуретом на такое расстояние, чтобы Матлин не смог подглядывать.

— Я записал все, что запомнилось. Не важно, если где-то в рифму за ним не попал. Важно то, что ты не увидел в нем главное, то, что должен был увидеть сразу, а теперь ни один прибор тебе это не объяснит.

«Определенно, — отметил про себя Матлин, — они с Ксаром против меня скооперировались». Гренс развернул тетрадку и нацепил на нос очки.

Слишком поздно в глухом экстазе
На слепую судьбу пенять,
Без помойки моих фантазий
Как ты сможешь меня понять?
Я попробую, если хочешь,
Оправдать чужие грехи, —
Если раны не кровоточат,
Слишком поздно писать стихи.
Если раны не кровоточат,
Хоронить меня не спеши.
Ты не знаешь, как гибки и прочны
Оголенные нервы души.

— После этого стихотворения я решил… хватит. Пора Феликсу открывать глаза на происходящее. К тому же есть у меня подозрение, что это посвящено тебе. Но начнем с раннего, — Гренс вернулся к началу тетради.

Свет отраженья гаснущих зеркал —
След темноты вселенского броженья,
Того луча, который ты искал
В безумной траектории движенья,
Чтобы его узнать наверняка,
Чтоб увязать с житейскими делами
Затмение сплошного потолка
Над ускользающими зеркалами.

— Ты хотел знать, что это за зеркальные видения? Узнаешь, когда научишься думать собственной головой. Не сможешь не узнать. Зеркальные образы преследуют его всюду. Вот хотя бы, если взять страницу наугад… Это, если не ошибаюсь, его посвящение матери.

…и не клянись, что грешницей была,
Что никогда не будет оправданья
Явлению зеркального стекла
Пред алтарем шального мирозданья.

Закончив цитату, Гренс подцепил пальцем следующую закладочку.

— Это я к тому, дорогой мой Феликс, что будь у тебя истинно аналитический склад ума, тебе бы не понадобилось покидать Землю. А сейчас, что бы ты ни говорил, вечер поэзии я тебе устрою, даже если мне придется держать тебя силой. — Он снова погрузился в открытую тетрадь.

Все ли правильно я услышу
В снежной утренней тишине,
Если голубь ходит по крыше
И стучат часы по стене?
Мои краски в саване белом
Не рифмуются в вольный стих…
Что же я натворил, наделал…
На прозрачных иконах твоих,
Что немые сугробы снега
Вдруг поклонами полегли
В честь того, кто проклятие неба
Обозвал притяженьем Земли?

— Объясни мне, философ Аритаборский, почему мальчик, рожденный на Земле, смог почувствовать это?

— Почему бы нет? — ответил Матлин. — Что мы понимаем в поэзии? Эзотерика.

— Эзотерика — это в твоей голове, а здесь — сугубо конкретика, — Гренс ткнул указательным пальцем в страницу, — для самых скудоумных фактуриалов. Здесь полная ясность относительно будущего. Твоего будущего в частности. Слушай.

Все решено, предрешено,
Разрублено, подожжено
И к потолку подвешено.
И жизнь — говно, и смерть — говно,
И все, что с ними заодно,
И все, что в них обещано.

Наблюдая, с каким пафосом Гренс произносит каждое слово, Матлин не удержался от хохота.

— Отдай мне тетрадку, я сам почитаю…

Но Гренс вцепился в нее обеими руками, не допуская даже мысли о том, что кто-нибудь посмеет осквернить прикосновением его святыню.

— Постой. Я должен еще кое-что процитировать…

— Дядя Ло, — Альба приоткрыл дверь кабинета, — наверно, мне стоит поговорить с Феликсом.

Ло застыл с тетрадкой в руках, как вор на месте преступления, а затем виновато сунул ее за пазуху. Только теперь, когда Гренс перестал мельтешить перед глазами и вышел из кабинета, Матлин заметил, что над книжными полками появилась примечательная деталь интерьера — живописный портрет хозяина усадьбы в натуральную величину, с бородой, не помещающейся в контур картины, и с бешеным взглядом, который он всякий раз адресовал Голли, если Голли случалось его рассердить.

— Твоя работа?

Альба обернулся к портрету и вгляделся, будто вспоминая, доводилось ли ему такое рисовать.

— Он не закончен, а дядя Ло уже влепил его в раму.

Альба выглядел совсем неважно. Он побледнел, повзрослел, похудел и стал, по крайней мере, выглядеть на свои 19. Оброс, как хиппи, благо, что ни одного приличного парикмахера за миллиарды световых лет вокруг все равно сыскать было невозможно. Однако волнистые локоны ему шли, и Матлин с сожалением вспомнил о молоденькой медсестричке, которая почему-то не пользовалась расположением своего пациента.

— Так вот о чем я подумал, — произнес Альберт, усаживаясь на место дядюшки Ло, — может быть, это, конечно, все не так… мне кажется, все наши недоразумения начались с портрета. Ты думаешь, я и Али-Латин одно и то же, с той лишь разницей, что я не обманываю?

126
{"b":"44079","o":1}