ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— А я не верю! Не верю! — закричал он по-русски. Гул улетел по стенам далеко вперед и вернулся к нему одним повторяющимся символом: «Не знаешь… не знаешь…» — Эти символы были его собственным адаптационным слепком с родного языка, который он еще ни разу не применял в Ареале и уж тем более не мог оставить в записи ни на одном информационном файле. «Нет, не может быть, — повторял он про себя. — Это у меня в голове шумит песчаная буря».

Дорога привела Матлина к прике. Смысл этого термин в те времена еще не был ему понятен. Так фактурологи называли «точки отчета», не подразумевая ни религиозного, ни архитектурного подтекста. Прика, точка отсчета, у них означала что-то вроде центра экспозиции, будь то цивилизация, природа планеты или, не касаясь фактуры, нечто, с чего нужно начинать изучение, где зародилась или удачно сконцентрировалась сама суть предмета исследования. То, что перед ним именно прика, Матлину подсказала скорее интуиция, чем логика маршрута. Все вокруг как-то внезапно остановилось, сконцентрировало, словно воздух подземелья остекленел. Впереди под высоким шестигранным куполом метался огненный шар. Допустим, восхищенный волосатый примат был в состоянии предположить, что древние мастера умели обращаться с плазмой. Но придавать метровому кому огня черты лица — было уже категорически слишком: выражение огненного лица при движении менялось ровно настолько, чтоб создать впечатление живого существа, впавшего в состояние полусна и переживающего в этом состоянии всевозможные оттенки чувств, многие из которых не свойственны родственной цивилизации Матлина. Эта штука, как диктор на экране телевизора, имела свойство не сводить полусонных глаз с вошедшего, какими бы зигзагами он ни старался уйти от этого взгляда. Будто он смотрел в объектив невидимой камеры; и Матлин пошел на принцип — либо я пойму, что это, либо не выйду отсюда, пока не пойму.

Он сделал попытку приблизиться к шару, но наткнулся на развалины пятиметровой статуи. Она была расколота вдоль, строго пополам и два могучих осколка, раскиданных по полу, приворожили его внимание ничуть не меньше. Один из них лежал скрюченными конечностями вверх, и половина лица его была запрокинута навзничь. Эта деталь поразила Матлина особенно: черты лица казались сильно напряжены и искажены гримасой, выражающей то ли боль, то ли удовольствие до помутнения рассудка — этакий застывший наркотический оргазм. Второй же осколок статуи лежал своей половиной лица вниз перпендикулярно первому, но другая половина не выражала ничего. Она была пуста и спокойна, как смерть, неподвижно сосредоточена внутри себя, подобно лику святого у старых иконописцев, безо всякой агрессии и угрозы, но Матлину показалось, что он окаменеет от одного прикосновения к ней. И если ее слепой глаз вдруг неожиданно повернется, чтобы поглядеть на него, он останется здесь навечно. От этой мысли у него похолодели конечности. «Асимметрия живого лица, — успокаивал он себя, — всего лишь асимметрия, расколотая на две половины, утратившая осмысленную взаимосвязь». Глядя на нее, Матлин физически чувствовал торможение тех же взаимосвязей внутри себя. Ему вдруг до смерти захотелось на Землю. До истерики, до потери сознания. Немедленно, прямо сейчас. С этого момента он понял, что дальше идти не в состоянии, что последовательность движения, нарушенная Ареалом, есть гениальнейшая ошибка цивилизации, потому что человек, идущий вперед, никогда не должен думать о том, что за его спиной обратная дорога.

УЧЕБНИК. ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ. Аритаборское диво

«Бог никогда не живет в изваяниях, особенно в тех, что специально строились для него», — эту надпись нашли на одной из бонтуанских прик времен великого раскола. Какой из сторон принадлежало авторство этой фразы, догадаться несложно. «Посредники столь глупы, что никогда бы до этого не додумались», — утверждали поздние бонтуанцы, а посредники отмалчивались, потому что осквернение чужих святынь считали промеж себя вопиющим безобразием. На примере этой недостойной выходки можно было бы сформулировать первый принцип посредника как такового: никогда не прикасайся к чужой святыне — оставь возможность иллюзии каждому, кто в ней нуждается. Великий раскол обычно называют великим Аритаборским расколом. Такой всеобъемлющей неприязни, которую первые бонтуанцы испытывали к первым посредникам, история Ареала еще не знала, и вряд ли хотела бы знать. Современники утверждали, что если б ту неприязнь возможно было бы выразить в силе и придать ей направление, пожалуй, она снесла бы на своем пути средних размеров галактику.

Аритаборское диво просуществовало около шестидесяти тысяч лет, с тех времен, когда город стали заметать пески и его жители признали себя побежденными стихией. В одной из точек, которые можно было считать силовым полюсом планеты, древние мастера соорудили непроницаемый для песка шатер и установили приемник, который улавливал звуки всех тридцати шести голосников и преобразовывал резонансы колебаний в максимально различимые звуки. С годами обитатели Аритабора научились понимать и интерпретировать их, затем подражать. Эти наборы сигналов постепенно сливались с их родным языком, а звуковой ретранслятор совершенствовался в своих диапазонах. В конце концов, с помощью вибрационных установок и еще Бог знает каких световых и звуковых хитростей, был доведен почти до совершенства. Мастера, работавшие с транслятором, не изобретая велосипеда, рассчитали его конструкцию с модели слухоречевого аппарата живого биологического существа и никто не удивился тому, что приемник получился абсолютно антропоморфен, с физиологическими ритмами естественного организма. «Все, что мы способны достигнуть совершенством своего интеллекта, природа уже подарила нам, — говорил один из мастеров дива, — все наши прочие попытки есть исследования пустых тупиков».

Статуя слушала небо, поднимая вверх ладони огромных рук, слушала недра планеты, стоя на камнях босыми ногами и говорила, соблюдая правила живой артикуляции. «Обитатели Аритабора — великие мастера обмана, — утверждали наблюдатели, — ни одному разумному существу не доступна столь ювелирно-точная работа». «Конечно, — отвечали им здешние обитатели, — именно поэтому точной ювелирной работой занимается природа, мы всего лишь не мешаем ей это делать. Это знак ремесла — умение доверять своим рукам; это знак творчества — умение рук доверять материалу, с которым они работают». По правде сказать, секрет Аритаборского дива так и остался секретом. При жизни статуя производила впечатление совершенно особенное, мало похожее на свой биологический прототип. В шатер невозможно было зайти, она мерцала матовым светом, вибрировала, металась, будто бешеный зверь, или дни напролет неподвижно лежала навзничь, но за пределы контура природной энергетической точки планеты не выходила никогда. Много раз безумную статую пытались выманить из этого замкнутого круга, но, подойдя к краю, она вытягивала руки вперед, ее глаза наполнялись звериным ужасом, а крики достигали самых дальних окраин города: «Никого нет! Нет! Здесь нет ничего и никого!»

В те времена Аритабор стал для молодого Ареала чем-то вроде объекта паломничества по местам вселенских чудес. Впрочем, для кого-то оно осталось таковым по сей день. Для жителей же Аритабора это славное место было всего лишь воплощением безумствующей на поверхности планеты песчаной стихии. На протяжении шестидесяти тысяч лет это воплощение обрастало различными околофилософскими домыслами, соответствовавшими умалишенному облику статуи. Один такой домысел традиционно бонтуанский: природа в сути слепа и безумна, она настолько самодостаточна, что не имеет возможности контролировать цепную реакцию своего развития. Разумная цивилизация безумием окончиться не должна. Мы должны вернуться, чтобы начать сначала, чтобы перестать слепо подчиняться ее канонам, которые, по аналогии с прототипом, никогда не позволят нам выйти за пределы заповедного Естества.

Все прочие домыслы, содержащиеся в хрониках, со временем, претерпевали значительные отклонения от первоначального смысла, в особенности те, что к разряду бонтуанских не относились. Собственно, бонтуанская школа как таковая зародилась и выросла под сводами Аритаборской прики: мы увидели апогей своего Естества, и пока он завораживает умы, нам не видать апогея своих истинных возможностей, — говорили они. Но любителей праздно пофилософствовать в прике хватало и без них, в особенности тех, кому не давали покоя приемы древних мастеров, способных интуитивно манипулировать Естеством. В основном это были отшельники Ареала, которых даже близко не следовало подпускать к подобным достопримечательностям.

53
{"b":"44079","o":1}