ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Поднялся на второй этаж, остановился у номера, где когда-то жил. На какоето мгновение мелькнула мысль: «Открою, а она там».

Но открылась дверь рядом, и из номера вышли двое — мужчина и женщина. Мужчина, не разглядев в темноте Болотина, спросил:

— Вы к товарищу Соколову? Он уехал и просил… Извините…

Женщина шла по коридору и все оглядывалась на Болотина — видно, и на нее три ромба и ордена произвели впечатление.

Болотин спустился в вестибюль. Катя-маленькая степенно устроилась на деревянном диванчике. Арсений что-то рассказывал швейцару.

Потрясенный нахлынувшими воспоминаниями, Болотин стоял не двигаясь.

«Никогда, никогда я этого не позабуду!»

— Папа! — крикнул Арсений.

— Сейчас, — ответил Анфим Иванович.

Он обнял Катю-маленькую и тихо сказал:

— На этом месте, Катенька, убили твою маму…

О чем не передумаешь, когда где-то заблудился твой сон!

Ровно в шесть ноль-ноль зазвонил телефон.

— Слушаю…

— Докладывает дежурный…

— Установили связь? — перебил Болотин.

— Связь с подполковником Орловым не установлена…

В Германии было четыре часа… Утро стояло серое, и все вокруг было серое: серые облака, серая бетонная дорога, серая машина, серые глаза у офицера.

В серой машине, мчавшейся по серой бетонной дороге с бешеной скоростью, — стрелка спидометра упала направо ниже красной черты, — везли по направлению к Берлину связанного, взятого этой ночью в плен раненого подполковника Алексея Орлова.

Офицер и водитель молчали. Орлов, придя в сознание, так и не мог понять: то ли ему послышалось, то ли это было на самом деле, — когда солдаты тащили его к машине, они как будто разговаривали по-русски.

Нам он нужен живой

Майор Калугин, доставивший советского офицера, ходил именинником. Еще бы! Захватить «человека самого Василевского»! Такой подарок Власову, особенно теперь, когда по «Русскому комитету» ползут и ползут слухи, что не сегодня, так завтра немцы перестанут отпускать субсидии на содержание комитета. Что тогда? Куда деваться всем деятелям? В лагеря военнопленных? В остлегионы? На курсы пропагандистов? Еще не известно, уцелеют ли сами курсы. Верхушка — Власов, Трухин, Малышкин, Жиленков, — понятно, найдет себе место, особенно Жиленков. Этот при любых условиях не пропадет, у него связи везде. Майкопский его в беде не оставит.

Ходили слухи, что Майкопский, а с ним и Жиленков вели переговоры с немцами об организации воинских частей, подчиненных непосредственно Власову. Немцы якобы пообещали. А кто их знает? Вдруг раздумают?

Слухов в комитете хоть отбавляй. Кто во что горазд.

Один слух подтвердился: по настойчивой просьбе Власова очередной выпуск пропагандистов и тех, кого навербовали на освобождавшиеся места, а всего около шестисот человек, направили в Белоруссию на борьбу с партизанами. Власов искал случай еще раз доказать Гиммлеру свою преданность Германии и показать свои кадры в действии.

Навербовали туда самых отборных, отдавая предпочтение тому, кто совершил больше преступлений против Советской власти.

Напутствуя в Добендорфе этот «сводный батальон», Власов назвал его основой будущей гвардии, «которая рано или поздно пронесет свои знамена до Москвы».

Командиром особой группы, которая обязана была расстреливать любого, кто струсит, был назначен майор Калугин. Его особая группа и захватила в плен подполковника Орлова.

Потом Калугин хвастался:

— Вы знаете, как эти бандиты дерутся, но против нас им, понятно, устоять было невозможно. Захватили пятнадцать человек раненых. Я распорядился. Первых пять расстреляли без хлопот, никто из них не пикнул. Поставили вторую пятерку — четверо сразу упали, а пятый стоит. А когда последних расстреливали, вот тут мне повезло. Один начал кричать, чтобы его выслушали. Я, говорит, такое вам скажу!.. Я ему: «Ну, говори!» А он мне: «Только не тут, чтобы никто не слышал». Я ему: «А кто ж тебя услышит? Эти, что ль? Они сейчас навеки замолчат». А он на моих парней показал. Хитрый, черт. Отвел я его в сторону: «Говори!» Он условие выставил: «Пообещайте, что сохраните мне жизнь, тогда расскажу!» Я пообещал. Он рассказал, что он радист и знает, что на это место через час должен спуститься на парашюте советский офицер, судя по всему, очень важный, — было приказано немедленно доставить его в Зубцы, где штаб партизанского генерала. И, понимаете, не соврал. Потом у меня хлопот хватило, вы понимаете, как мне трудно было этого офицера доставить сюда. Но я твердо решил: сделаю Андрею Андреевичу подарок. Шутка сказать, словили такую птицу, прилетела от самого Василевского.

То, что пленный офицер «прилетел от самого Василевского», Калугин придумал, но ему охотно поверили, как верили любому слуху, самому невероятному, лишь бы он вселял хоть какую-нибудь надежду…

Алексея Ивановича Орлова долго продержали в вестибюле, несколько раз сфотографировали и отвели в узкую комнату с зарешеченным окном. В камере, как окрестил комнату Алексей Иванович, стояли железная солдатская койка и две табуретки. В двери виднелся «глазок».

По плиточному полу, по следам от полек на стенах Орлов сообразил, что когда-то тут была кладовая.

«Жарко не будет, — усмехнувшись, подумал Алексей Иванович. — Поживем — увидим, а сейчас главное — выспаться!»

Уснуть не удалось. Пришел высокий офицер, голубоглазый, с доброжелательной улыбкой. Предупредительно сказал:

— Лежите, лежите… Вы, наверное, не выспались.

Сел на табурет.

— Поговорим?

— Смотря о чем.

— О сущих пустяках… Извините, забыл представиться. Поручик Астафьев, помощник начальника разведотдела по отделению общевойсковой разведки.

— Абвера?

— При чем тут абвер? Мы самостоятельные, при штабе генерал-лейтенанта Власова.

— Неужели самостоятельные? — иронически спросил Орлов. — А форма немецкая.

— Временно. Перейдем на свою. Извините, но вопросы имею право задавать я.

— Задавайте.

— Когда советские войска начнут наступление?

— Какие войска?

— Прибалтийского фронта Баграмяна и Белорусского Рокоссовского.

— Хотите дельный совет?

— Хочу.

— Позвоните в Москву, в Ставку. Они знают точно, я могу ошибиться.

— Спасибо, позвоню обязательно. Назовите телефон Ставки. Любой.

— Бесполезно — у вас нет прямой связи. Можно мне вопрос?

— Так и быть.

— Вы давно из России?

— Почему вас это интересует?

— Говорите вы странно.

— Акцент? Я из России давно — с 1918 года. Мне тогда было шесть лет. Потом отец рассказывал: «Слава богу, выбрались. Жара. Тиф. Голод. ВЧК…» С тех пор до войны — в Париже. А родился в Козлове.

— В Мичуринске…

— Это по-вашему — в Мичуринске, а по-старому — в Козлове. Объясните, почему у вас, советских, такая страсть к переименованиям? Нижний Новгород — это же прелестно! А у вас Горький! К чему? Я Горького люблю, особенно «На дне»: «Человек — это звучит гордо!» Но зачем огромный город называть в его честь? Или Вятка. Это превосходно — Вятка! А у вас Киров. А что вы сделали с московскими улицами! Воздвиженка, Остоженка. Скажите, чем улица Фрунзе лучше Знаменки? Кстати, ваш Генеральный штаб все еще там?

— Не знаю.

— Что не знаете?

— Не знаю, что улица Фрунзе ранее называлась Знаменкой.

— Я вижу, вы ничего не знаете. Можно подумать, что не вы, а я только что из Москвы. Не удивлюсь, если услышу от вас, что вы не знаете, где находится сама Москва.

— Это я знаю, Москва на своем месте.

— Пропагандируете?

— Отвечаю на ваш вопрос о Москве, которой вам не видать.

— Я читал до войны в «Правде», что в России живет много людей, которые никогда не бывали в Москве.

— Между ними и вами одна небольшая разница — они могут в любой день приехать в столицу, стоит им только захотеть, а вы никогда не попадете в Москву, разве лишь под конвоем.

— Попаду!

— Вы мне нравитесь своей детской наивностью. Так про Москву говорили немцы в 1941 году. Сейчас 1944 год. На что вы надеетесь? На самом деле, на что?

87
{"b":"44198","o":1}