ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

- Сделаем, - сказал Егор. - Гуляйте, не беспокоитесь.

Вечером допоздна засиделись у костра. Утомленный спиннингом, Колька сладко сопел в палатке. Нонну Юрьевну упоенно жрали комары, но она терпела, хотя никакого интересного разговора так и не возникло. Глядели в огонь, перебрасываясь словами, но всем троим было хорошо и спокойно.

- Черное озеро, - вздохнула Нонна Юрьевна. - Слишком мрачно для такой красоты.

- Теперь Черное, - сказал Юрий Петрович. - Теперь Черное, а в старину - я люблю в старые книжки заглядывать - в старину оно знаете, как называлось? Лебяжье.

- Лебяжье?

- Лебеди тут когда-то водились. Особенные какие-то лебеди: их в Москву поставляли, для царского стола.

- Разве ж их едят? -удивился Егор. - Грех это.

- Когда-то ели.

- Вкусы были другими, - сказала Нонна Юрьевна.

- Лебедей было много, - улыбнулся Юрий Петрович. - А сейчас пожалуйте - Черное. И то чудом спасли.

На предложение обойти озеро Колька отмахнулся: он спозаранку уже покидал спиннинг, убедился, что до совершенства ему далеко, и твердо решил тренироваться. Юрий Петрович встретил его отказ спокойно, а Нонна Юрьевна перепугалась и с перепугу засуетилась неимоверно:

- Нет, нет, Коля, что ты говоришь! Ты должен непременно пойти с нами, слышишь? Это и с познавательной точки зрения и вообще…

- Вообще я хочу щуку поймать, - сказал Колька.

- Потом поймаешь, после. Вот вернемся и…

- Да, вернемся! Мне тренироваться надо. Юрий Петрович вон на пятьдесят метров бросает.

- Коля, но я прошу тебя. Очень прошу пойти с нами.

Юрий Петрович, сдерживая улыбку, следил за струсившей Нонной Юрьевной. Потом сжалился:

- Мы с собой спиннинг возьмем, Егорыч. Тут ты уже всех щук распугал.

Аргумент подействовал, и Колька бросился собираться. А Юрий Петрович сказал:

- А вы, оказывается, трусишка, Нонна Юрьевна.

Нонна Юрьевна вспыхнула - хоть прикуривай. И смолчала.

Оставшись один, Егор неторопливо принялся за дело. Углубил яму саперной лопаткой запасливого Юрия Петровича. Наглядел осину для нового столба, покурил подле, а потом взял топор и затопал вокруг обреченной осины, прикидывая, в какую сторону ее сподручнее свалить. В молодой осинник - осинок жалко. В ельник - так и его грех ломать. На просеку - так убирать придется, мороки часа на три. На четвертую разве сторону?

На той, четвертой стороне ничего примечательного не было: торчал остаток давно сломанной липы. Видно, с тростиночки еще липа эта горя хватила: изогнулась вся, борясь за жизнь. Сучья почти от комля начинались и росли странно, растопыркой, и тоже извивались в самых разных направлениях. Егор глянул на нее вскользь, потом - еще вскользь, чтоб прицелиться, как осину класть. Потом на руки поплевал, топор поднял, замахнулся, еще раз глянул и… И топор опустил. И, еще ни о чем не думая, еще ничего не поняв, пошел к той изломанной липе.

Что-то он в ней увидел. Увидел вдруг, разом, словно при всплеске молнии, а теперь забыл и растерянно глядел на затейливое переплетение изогнутых ветвей. И никак не мог понять, что же он такое увидел.

Он еще раз закурил, присел в отдалении и все смотрел и смотрел на эту раскоряку, пытаясь сообразить, что в ней заключено, что поразило его, когда он уже замахнулся на осину. Он приглядывался и справа и слева, откидывался назад, наклонялся вперед, а потом с внезапной ясностью вдруг мысленно отсек половину ветвей и словно прозрел. И вскочил, и замотался, и забегал вокруг этой коряги в непонятном радостном воз буждении.

- Ладно, хорошо,-бормотал он, до физического напряжения всматриваясь и перепутанные ветви. - Тело белое, как у девушки. Это она голову запрокинула и волосы вытирает, волосы…

Он проглотил подкативший к горлу ком, поднял топор, но тут же опустил его и, уговаривая сам себя не торопиться, отступил от липы и снова присел, не сводя с нее глаз. Он уже забыл и про межевой столб, и про нового лесничего, и про Нонну Юрьевну, и даже про Кольку: он забыл обо всем на свете и ощущал сейчас только неудержимое, мощно нарастающее волнение, от которого дрожали пальцы, туго стучало сердце и покрывался испариной лоб. А потом поднялся и, строго сведя выгоревшие свои бровки, решительно шагнул к липе и занес топор.

Теперь он знал, что рубить. Он увидел лишнее.

Лесничий с учительницей и Колькой вернулись через сутки. Возле давно потухшего костра сидел взъерошенный Егор и по-собачьи посмотрел им в глаза.

- Тять, а я окуня поймал!-заорал Колька на подходе. - На спиннинг, тять!

Егор не шелохнулся и будто ничего не слышал. Юрий Петрович ковырнул осевшую золу, усмехнулся.

- Придется, видно, нам его и зажарить. На четверых.

- Я кашу сварю, - торопливо сказала Нонна Юрьевна, со страхом и состраданием поглядывая на странного Егора. - Это быстро.

- Кашу так кашу, - недовольно сказал Юрий Петрович. - Что с вами, Полушкин? Заболели? Егор молчал.

- Столб-то хоть поставили?

Егор обреченно вздохнул, дернул головой и поднялся.

- Идемте. Все одно уж.

Пошел к просеке, не оглядываясь. Юрий Петрович посмотрел на Нонну Юрьевну, Нонна Юрьевна посмотрела на Юрия Петровича, и оба пошли следом за Егором.

- Вот, - сказал Егор. - Такой, значит, столб.

Тонкая, гибкая женщина, заломив руки, изогнулась, словно поправляя волосы. Белое тело матово светилось в зеленом сумраке леса.

- Вот, - тихо повторил Егор. - Стало быть, так вышло.

Все молчали. И Егор сокрушенно умолк и опустил голову. Он уже знал, что должно было последовать за этим молчанием, уже готов был к ругани, уже жалел, что снова увлекся, и сам ругал себя последними словами.

- Баба какая-то! - удивленно хмыкнул подошедший Колька.

- Это - чудо, - тихо сказала Нонна Юрьевна. - Ничего ты, Коля, еще не понимаешь.

И обняла его за плечи. А Юрий Петрович достал сигареты и протянул их Егору. Когда закурили оба, спросил:

- Как же ты один дотащил-то ее, Савельич?

- Значит, сила была, - тихо ответил Егор и заплакал.

17

В то утро, когда Егор круги на воде считал да ненароком Нонной Юрьевной любовался, у продовольственного магазина встретились Федор Ипатович с Яковом Прокопычем. Яков Прокопыч по пути на свою водную станцию всегда в магазин заглядывал аккурат к открытию: не выбросили ли чего любопытного? А Федор Ипатович приходил по сигналам сверху: ему лично завмаг новости сообщал. И сегодня он сюда за селедочкой навострился: забросили в эту точку баночную селедочку. Деликатес. И за этим деликатесом Федор Ипатович первым в очереди угнездился.

- Здорово, Федор Ипатыч, - сказал Яков Прокопыч, заняв очередь девятнадцатым: у завмага да продавщиц не один Федор Ипатович в знакомых ходил.

- Наше почтение, - отозвался Федор Ипатович и газету развернул - показать, что в разговоры вступать не готовится.

В другой бы день Яков Прокопыч, может, и обратил бы внимание на непочтение это, может, и обиделся бы. А тут не обиделся, потому что новость нес обжигающую и спешил ее с души сложить.

- Что о ревизии слыхать? Какие эффективности?

- О какой такой ревизии?

- О лесной, Федор Ипатыч. О заповедной.

- Не знаю я никакой ревизии, - сказал Федор Ипатыч, а строчки в газете вдруг забегали, буквы запрыгали, и ни единого слова уже не читалось.

- Тайная, значит, ревизия, - сделал вывод Яков Прокопыч.-А свояк ничего не сообщает?

- Какой такой свояк?

- Ваш. Егор Полушкин.

Совсем у Федора Ипатовича в глазах зарябило: какая ревизия? При чем Егор? И спросить хочется, и солидность терять боязно. Сложил газету, сунул ее в карман, похмурился.

- Известно, значит, всем.

А что известно - и сам бы узнать не прочь. Да как?

- Известно,-согласился Яков Прокопыч.-Неизвестны только выводы.

- Какие выводы? -Федор Ипатович насторожился. - Не будет выводов никаких.

- Видать, не в полном вы курсе, Федор Ипатыч, - сказал въедливый Сазанов. - Будут строгие выводы. На будущее. Для тех выводов учительницу и включили.

75
{"b":"44202","o":1}