ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Вовины губы начинают дрожать, сначала легко, будто молоко пенкой подергивается, но, вижу, внутри у него все закипает, поднимается.

- Отпусти косточку-то, отпусти! Разожми ладошку.

Не разжимает.

- Хочешь, я пирог испеку, как ты любишь, весь сахарный, и к нам гости придут, а потом мы все вместе отправимся туда, где живет золотой ангел. Он на тебя похож, мой свет, такие же светлые волосики, такие же ручки и ножки...

При слове "ангел" Вовины губы успокаиваются, на них даже проступает улыбка.

- А эту зверушку, которая косточку обглодала и мне в карман подложила, мы с собой не возьмем. Ни за что не возьмем. Скажем ангелу, и он ее к себе не пустит... Вовино личико искажается:

- Не хочу ангела! Плохой ангел! Зачем ты меня, мамочка, мучаешь?

- Что ты, что ты, не может мама мучить свою деточку. Это проклятый зверушка тебя мучает!

- Не зверушка, а ты, ты, ты и никто к нам в гости больше не придет!

- Что ты говоришь, Вова, очнись!

... Она просыпается - рядом никого нет. Ее рука сжимает маленькую белую косточку.

...А чтобы вы, мой дорогой Г.П., не подумали, что мозга у меня за мозгу заходит и с мозгою говорит, поясню конкретно. Но для этого позвольте отныне обращаться к вам так:

Глубокоуважаемый Гражданин Прокурор = Г.Г.П.!

Наконец-то мы подходим к самой важной странице нашего письма, которое, конечно, должно иметь какой-то конец.

Так вот, к тому времени, о котором идет речь, как внешний, так и внутренний круг моих друзей действительно стал сужаться. Это был как бы даже и не круг, а просто линия без начала и конца, без спасительной дырки в центре.

Все линии вообще разомкнулись, разошлись - "уже развел руками черными Викжель пути" - сны кончились, окончательно нас испепелив, и пепел разлетелся по ветру.

Они исчезали один за другим, парами и поодиночке: и чета Клейманов, и Иван Русаков с женой своей Рахилью, и подруга детства Любка Молотова, и даже старинный друг семейства, родоначальник всей нашей литературы Семен Семеныч.

Куда они исчезли? Вам виднее, дорогой Г.Г.П.! Вы лучше знаете, как это бывает -огни Шереметьево-2, детское колечко, не пропущенное строгими дядями из таможни и в последний момент брошенное через железное заграждение, ночные обрывистые звонки, редкие письма с позавчерашними ответами и вопросами (отвечать уже нет никакого смысла), потом обрыв телефонной связи и полное молчание, с обеих сторон, ползущее к одной точке, как огонь по бикфордову шнуру... обрыв телефонной связи, обрыв...

Конечно, это не идет даже ни в какие сравнения с тем, что было когда-то, ведь исчезали с земли целые семьими со взрослыми и детьми без всякого права переписки. Эти ужасы никогда не должны повториться на данном историческом отрезке, дорогие мои товарищи! И дети современных родителей совсем не те дети.

Они бы не стали, к примеру, писать письмо вождю с просьбой отыскать мучителей их мамы и папы, а потом расстреливать друг друга в лесу из пистолета. Дети моих знакомых, к счастью, уцелели и даже, я надеюсь, успели побывать вместе со всеми родителями в лучшем на земле месте тамошнем Диснейленде. Увидели свои детские мечты в осуществленном и даже увеличенном виде! Однако, не соизмеряя масштабов, хочу все-таки отметить, что и там и там конечные результаты сходились: вместо человека в пространстве просто образовывалась дырка и почему-то пахло паленым, хотя он тут же возникал где-то еще, в другом каком-то пространстве. От этого все, кто оставался на прежнем месте, ходили со странно перекошенными лицами:

расстройство челюстно-лицевых мышц. Как будто встретил на улице что-то милое и приятное, чему невольно улыбнулся, и потом с этой улыбкой какое-то время продолжаешь идти, а все уже давно кончилось - приятное позади, кругом одни сплошные рожи... Мы долго еще носили т о выражение лица, с которым общались с исчезнувшими друзьями. Имея вид, как я теперь понимаю, самый идиотский... Но что толку понимать сейчас! Мы же договорились, дорогой Г.Г.П., - буду писать только от лица настоящего времени, хоть и в прошедшем. И тогда еще можно будет что-то поправить, о чем-то догадаться! И тогда в моей квартире уже под вечер снова раздастся звонок...

...По старинной привычке смотреть на пришедшего сначала в глазок я вижу через маленькое стеклышко его, нашего гипотетического отца, но в слегка искаженном и уменьшенном варианте.

Все у нас к тому времени, надо сказать, тоже уже сошло на нет - он окончательно стал отцом в минусе... Но вот почему-то мы сейчас стоим друг перед другом в оседающих пылью московских сумерках и каким-то боковым зрением необыкновенно отчетливо ощущаем за окном падеж последних августовских звезд.

Вова лежит в своей кроватке, куда он недавно перекочевал из младенческой люльки, и играет только что подаренным ему розовым Колобком: если нажать пальчиками на круглые бока, изо рта высовывается красный резиновый язык, похожий на срам.

Мы все трое пугаемся и хохочем. Мы хохочем и поем песенку про Колобка, как он там ото всех, черт этакий, ушел с румяным боком - катится, катится себе дальше, а навстречу ему...

- Вова! - Вова смеется, а Колобок снова высовывает гостю свой язык. Мы все снова притворно пугаемся.

- Ай да Вова, ай да сукин сын! - тот, похоже, радуется детской сообразительности. - Конечно, навстречу мне Вова, кто же еще... мне отмщенье и аз воздам.

- Что ты! - смеюсь я. - Мальчик далек от аллюзий и параллелей, да и при чем тут ты?

- Ну, отец все-таки, - смеется, - все-таки уезжает не на день, не на два...

- И даже не на три, - смеюсь, - только чей же это отец?

- Да его, Вовин, - улыбается он.

- Ошибаешься, - улыбаюсь в ответ. - Вова не твой сын. Это ошибка.

- Как это не мой? Какая может быть ошибка? - смеется.

- Простая, - смеюсь в ответ, - это вы тогда сообща придумали, будто я целка невинная. Потом еще звезду какую-то приплели и чуть ли не духа святого - извольте ли видеть, прямо ко мне на дом для непорочного зачатия... А я к тому времени уже слегка подзалетела!

- Шутишь, - смеется, - никуда ты не подзалетела. Проверено - мин нет.

- И кто же проверял?

- Да я и проверял. Не помнишь?

- Ну, проверял, - смеюсь я, - это вы тоже здорово придумали: звезда, мол, звездой, а вдруг ничего не родится или родится несколько недоделанным. На весь свет ведь позорище! Публика ни за что не простит. Надо было, значит, доделать.

Только я к тому времени была уже:

- Не была, - усмехается, - Все я лично сделал, тепла загнал куда надо.

- Ошибка, - смеюсь, - ошибка! А если и нет, то это называется групповое растление, папа!

- Теперь уже поздно, - отвечает, - никто все равно не поверит. Ты ведь у нас женщина с большое буквы. Никогда тебя не забуду.

- Конечно, не забудешь. Я тоже не забуду. Никто из нас ничего не забудет. Даже Вова:

- Жди меня и я вернусь, только очень жди! - поет вдруг Вова (крайне восприимчивый мальчик, все запоминает) и машет сабелькой.

- Ай, да Вова, ай да сукин сын, уже поет, - радуется он.

- То ли еще будет, - радуюсь я.

- А что будет?

- Что было, то и будет.

- А что было?

- Сам знаешь.

- Я-то знаю.

- И я знаю. В детстве тебе казалось, что ты - одинокий и страшный Колдун. Ото всех на свете должен скрываться. Но тебя каким-то образом вычисляют - и дети показываю на тебя пальцами, за твоей спиной, смеются, строят рожи. Никто не хочет с тобой играть, потому, что ты не такой, как они, и от этого становишься еще страшнее. Изо рта твоего сам собой вырастает клык, нос делается как палка, подбородок вытягивается и заостряется. Тебе хочется убить каждого, кто над тобой смеется и мысленно ты убиваешь, ночью вонзаешь нож в самое сердце обидчика, всем им вонзаешь!.. А наутро ребенка действительно находят мертвым, с кровавой раной.

Никто не знает, но ты-то знаешь, кто виноват в его смерти...

- Замечательно! - смеется. - Это что, страшная сказка для Вовы?

15
{"b":"44218","o":1}