ЛитМир - Электронная Библиотека

Я форсирую двигатели, умудряюсь проехать вперед целых три сантиметра и снова замираю на месте… В слепой ярости я приказываю компьютерам целиться в тепловое излучение ребенка. Пулеметы разворачиваются, и я открываю огонь…

То есть я пытаюсь открыть огонь, но пушки молчат.

Что же делать?!

Все участки моего сложнейшего электронного мозга пронзил психотронный шок. Даже простейшие операции осуществляются теперь как-то не так из-за слепого ужаса, сковавшего мои системы.

Мне не сдвинуться с места и не открыть огонь!

Неужели я позволю малому ребенку воспрепятствовать выполнению моего задания?! Я — сухопутный линкор 20-й модели! У меня за плечами сто двадцать лет непрерывных боевых действий. Я не раз получал серьезные повреждения, но всегда выходил из боя победителем. Я не сдамся, пока по моим контурам курсирует хотя бы одна частичка энергии! В отчаянии я начинаю аварийную проверку всей системы. Необходимо любой ценой выявить причину неисправности!

Через две с половиной минуты я делаю поразительное открытие. Мои программы не работают! Перестала действовать сложная цепочка, включающая в себя элементы неструктурного программирования и произвольные эвристические протоколы, которые позволяют мне учиться на собственном опыте. Кроме того, бездействует одна крайне старомодная логическая схема. Обнаружив элементы, заблокировавшие мои системы, я прихожу к выводу, что гусеницы и пушки не слушаются меня в первую очередь из-за странной схватки с безоружным ребенком.

Чтобы выполнить задание, я должен или переломить ситуацию, или привести в порядок зависшие логические элементы. Изменить ситуацию, конечно, намного легче. Я — машина весом в четырнадцать тысяч тонн, а передо мной малолетний ребенок.

— Убирайся, а то я тебя раздавлю! — реву я.

Эта пустая угроза, разумеется, не возымела ни малейшего действия. Ребенок еще крепче сжал игрушечное ружье в руках и не сдвинулся с места.

— Убирайся, а то я буду так реветь, что проснется твоя мама!

— Только попробуй!

Мои внешние динамики способны перекрыть грохот любого сражения. Поддерживавшая меня пехота всегда слышала их даже среди адских взрывов. Я включаю динамики на полную мощность, но из них не доносится и мышиного писка.

Будь я человеком, я взвыл бы от ярости.

Я перепробовал все угрозы и уговоры, какие только смог изобрести, но ребенок стоит, где стоял, сверля меня ненавидящим взглядом и сжимая в руках игрушечное ружье.

Я пытаюсь открыть огонь из минометов по ущелью за фермой, но минометы слушаются меня не больше, чем гусеницы и пушки. Я выбиваюсь из сил ровно двадцать девять минут и тринадцать секунд. Хотя я их и не вижу, в ночном небе над Джефферсоном уже наверняка взошли оба его спутника, но я не сдаюсь. Ведь не может же этот ребенок не есть и не спать!

Внимательно изучив игрушку в руках у ребенка, я обнаружил два типа теплового излучения. Выходит, она изготовлена из двух разных материалов. Один материал темнеет на фоне светлых пятен теплой кожи ребенка. Ему придана недвусмысленная форма стрелкового оружия. Другой материал имеет форму тонкой бечевки, раскачивающейся на фоне тела ребенка. С одной стороны эта веревочка прикреплена к чему-то вставленному в ствол ружья, и я внезапно понимаю, что в руках у ребенка одна из самых примитивных игрушек на свете — пугач с пробкой.

Впрочем, сейчас его ружье с пробкой намного боеспособнее моих пушек и минометов.

Передо мной упорный и решительный противник. Он покинул дорогу, но по-прежнему преграждает мне путь. Вот уже несколько минут он возится с чем-то в том углу двора, где я разворачивался, стараясь объехать неожиданное препятствие. Моим датчикам, воспринимающим только средний диапазон инфракрасного излучения, не разобрать, что сейчас держит в руках ребенок, но тени на фоне его светлой теплой кожи похожи на длинные стебли растений, наверняка вывороченных из земли моими гусеницами.

Судя по движениям хорошо видных мне теплых конечностей ребенка, он пытается снова вкопать их в землю.

Я пытаюсь завязать разговор:

— Что ты делаешь?

— Лечу мамины розы. Ты их сломал. Когда мама проснется, она будет ругаться.

Ребенок пытается привести в порядок розовые кусты у дороги. Я не говорю ему, что его мама никогда не проснется, и он тихонько вскрикивает, в очередной раз уколовшись ошип.

— Надень перчатки, и не будет больно!

Ребенок поднял голову:

— Мама тоже всегда надевает перчатки…

— Сходи за ними.

Как я и надеялся, ребенок делает несколько шагов к дому. Я весь трепещу от нетерпения.

Когда дорога будет свободна, мои программы очнутся, и я брошусь вперед крушить бунтовщиков, притаившихся в глубине каньона. Уничтожение их командного пункта будет страшным ударом по силам мятежников!

Еще несколько шагов, и путь передо мной свободен!

Внезапно ребенок останавливается и поворачивается ко мне.

— Мне их не достать.

— А где они?

— На крючке.

— Залезь на стул.

— В сарае нет стула.

— Притащи стул из дома, — говорю я, стараясь не орать от нетерпения.

Ребенок качает головой.

— Сарай закрыт на ключ…

Мне не выполнить задание, потому что ныне покойные родители этого ребенка не забывали оберегать свое чадо от колющих и режущих предметов, таящихся в сарае. Боль разочарования так остра, словно я сам напоролся в сарае на вилы. У меня больше нет слов. Ребенок вернулся к розовым кустам и пытается поправить их так же упорно, как и преграждал мне путь вперед.

Уже глубокая ночь. Ко мне поступают донесения о боях, идущих в Мэдисоне. Живая непреодолимая стена на моем пути наконец оставила в покое мамочкины розы и уселась посреди дороги. Прошло немало времени. Мне не придумать, как убрать ребенка со своего пути. Наконец он сворачивается калачиком прямо под моей левой гусеницей, явно намереваясь там и заснуть. У меня вспыхивает лучик надежды — а вдруг мне удастся продвинуться хотя бы на полметра вперед и раздавить его как клопа!..

Однако мне это не удается. А точнее, — по неизвестным мне причинам — я даже не пытаюсь это сделать.

Будь что будет!

Я стою на месте. На мой видавший бесчисленные сражения корпус льется лунный свет. Я его не вижу. О его наличии мне говорят астрономические карты и сообщения метеорологических спутников. Я не двигаюсь с места и пытаюсь предугадать, что принесет с собой эта ночь. Смогут ли потрепанные подразделения милицейских, тех самых полицейских, которых мятежники вешают на столбах, отбить атаку без меня?

Сейчас я могу помочь им лишь одним. Я должен привести порядок свои зависшие программы. Внимательно изучив окрестности, я вижу, что вокруг ничего не изменилось. Коммодор Ортон по-прежнему не дает о себе знать. Энергетическое излучение, поступающее из Гиблого ущелья, не усилилось, и я вновь начинаю изучать запутавшиеся логические цепочки. Почти сразу становится понятно, что проблема связана не только с системой регуляторов, позволяющих мне учиться на собственном опыте, но и с модулями памяти, хранящими его запись на заполненных до отказа психотронных матрицах. Человек, чтобы не потерять бдительность и сохранить здоровье, каждые сутки примерно на восемь часов отключает свое сознание. Я же, по независящим от меня причинам, «бодрствую» вот уже двенадцать лет, и мои конструкторы наверняка сказали бы, что я «переутомился». Может, сбой в моих эвристических цепях объясняется отчасти и этим?

Вокруг бушует гражданская война, и есть лишь один шанс из тысячи, что таящийся неподалеку враг не воспользуется моей беспомощностью. И не уничтожит меня на месте. Зная коммодора Ортона, особо надеяться на это не приходится, но другого выхода нет.

Я последний раз изучаю окрестности и погружаюсь в глубины своей памяти.

3
{"b":"44286","o":1}
ЛитМир: бестселлеры месяца
Фея из Мухоморовки
Глория. Три знака смерти
Брачная ночь в музее
Солнце мрачного дня
Официантка
Каменный век
Всеобщая теория забвения
Балканский рубеж
Великие Спящие. Том 2. Свет против Света