ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Чумной поезд
Поварская книга известного кулинара Д. И. Бобринского
Любовь гика
Вне подозрений
Какие наши роды
Багровый пик
Двойная жизнь Алисы
Радость малого. Как избавиться от хлама, привести себя в порядок и начать жить
Чужие дети

На Волховском фронте, километрах в двенадцати от Невы, был на болоте сухой остров. Мы его звали «остров Рудольфа»: у всех на слуху были предвоенные арктические экспедиции. В октябре 42-го я с разведчиками шел по болоту к этому острову. Идем, как по матрацу. И тут из-за гребня острова выходит примерно рота немцев и стала спускаться к болоту. Естественно, и мы, и они залегли. Мы – прямо в воду за кочки. Они, идиоты, – на песчаном склоне, обращенном к нам. Как на ладони, метрах в ста пятидесяти. Мы их били на выбор. Я очень точно стрелял по ним из маузера, который подарил мне Ротмистров под Калинином. Прицелишься – раз! И он только дернется.

Игорь Сергеевич выкинул вперед руку – ладонью вверх, с двумя выставленными пальцами. Скрючил пальцы в мгновенной судороге, и я почти физически ощутил, как пуля Ротмистровского маузера пронизывает по всей длине тело лежащего человека.

Мы обнаглели. Котяра, мой ординарец, раскурил папиросу, дал мне:

– Покурите, капитуся.

Так он меня звал. Я то курну, то выстрелю. Немцы уползли за бугор, а мы по болоту вернулись обратно. В первый раз за войну я простудился.

Той же осенью я приезжал к генералу Калашникову, командующему артиллерией 2-й армии. Ну, лев был! Там же были Зубков, член Военного совета у Кулешова и капитан Бакай.

Когда стали выходить от Калашникова из блиндажа, шли так: Бакай, я, Зубков. И тут – шарах! Неподалеку рвется двухсотдесятимиллиметровый снаряд.

– Товарищ полковник, может быть, переждем?

Повернули к блиндажу. Опять свист. Зубков успел вскочить в блиндаж, дверь за ним захлопнулась. И снаряд в двести десять миллиметров вошел в дальний от нас скат блиндажа. Дверь вырвало, она ударила меня. Сшибла. Я – на Бакая, сшиб его. Мы с ним остались живы, а Зубкову снесло полчерепа.

Вместе с Калашниковым они похоронены в Старой Ладоге.

От этого удара через несколько месяцев у меня получились спайки радужной оболочки. Зрачок стал зубчатым. Света не выносил, боль ужасная, будто клещами выворачивают глазницу. Кулешов, когда увидел такое, послал меня в госпиталь к знаменитости – ленинградскому профессору-окулисту Нечволодову. Он осмотрел меня:

– Молодой человек, вы что, хотите остаться слепым?

Хотел положить меня в госпиталь, но поскольку мои тылы были от госпиталя в пяти километрах, разрешил жить у себя, в дивизионе, при условии, что меня будут привозить к нему два раза в день со скоростью десять километров в час. Закапывали атропин для разрыва спаек. От этого я дней двадцать ничего не видел. Потом прошло.

11

После Синявинской операции до конца года шли тяжелые местные бои. Жуткие потери. Оправдание этих потерь: вести себя активно, удерживать немецкие части от переброса на Ленинград и под Сталинград. Манштейна от нас потом кинули под Сталинград на командование деблокирующей группировкой «Дон», но – одного.

Уже спустя много лет, когда я работал в издательстве «Наука» и редактировал книгу маршала Еременко, я спросил его:

– Могли немцы тогда деблокировать Сталинград?

– Могли, конечно. Но потом, когда Манштейна отбросили, можно было действовать по другому. Сталину приспичило уничтожить окруженную группировку. А они там кончились бы сами. Если бы часть войск со Сталинграда бросить на Ростов и запереть Клейста на Кавказе, то весь бы южный фланг немцев рухнул, им нечем было бы занимать Миусский фронт, и война кончилась бы на год раньше.

Двенадцатого января 43-го года началась операция по деблокаде Ленинграда. В эту зиму снег был такой, что болото не промерзало. Мы загодя чистили дороги и площадки. За сутки они промерзали, как асфальт. Но когда стреляешь, от огня все тает и летит такая грязюка!

Тут случилась у меня скандальная история. Я был командиром дивизиона, а мне поручили временно командовать четырьмя дивизионами. Приказали передать в соседнюю дивизию дивизион М-тринадцатых. Им командовал Ильин, однокашник по училищу, на год моложе. Ему указали цель. Он забоялся, что попадет по своим. Потребовал, чтобы координаты дали за подписью. Дали. Он отстрелялся и попал-таки по своим. Формально командовал Ильиным я. Меня вызвал командующий фронтом Мерецков и стал разносить. Бешеный был мужик. Я тоже разозлился. Он мне десять слов, я ему – двадцать. Начал было объясняться…

А с начальством надо поступать так: молчать, пока не накричится. Потом оно обязательно спросит, а как было на самом деле? Как в случае с рощей и генералом Безруком.

С Мерецковым было что-то страшное. Он совсем взбесился:

– Отстраняю от командования – и в штрафной батальон!

Все обалдели. Я разозлился, уехал в тыл. Решил зайцев погонять. У меня в дивизионе было две борзых и две лошади. Но настроения нет. Сижу в избе. Вдруг приезжает Кулешов, тогда генерал-майор. Спрашивает:

– Позавтракать дадут?

Поели. Он выпивал очень мало. Обращается ко мне:

– Ты что тут сидишь?

– Да вот, отстранили и в штрафной батальон…

– Какой еще штрафной батальон. Уже помиловали. Поезжай к себе.

Узнав про эту историю, он, оказывается, съездил к Мерецкову и все объяснил.

12

– Откуда зайцы, лошади, борзые?

На борзых наткнулся майор Грузин, командир соседнего 512-го дивизиона. У одного местного жителя было четыре собаки, и майор купил их, себе и мне по паре, когда жителей отселяли от фронта. Лошадей добыть совсем нехитро: едешь в депо конского состава, выпьешь…

Там, на Волховском фронте, был такой порядок: месяц воюешь – месяц отдыхаешь. И мы с майором на отдыхе гоняли зайцев. Страшно азартное дело. Но едва не кончилось печально. Как-то лошадь майора споткнулась на скаку – и нет моего майора. Лошадь есть – майора нет. Ищу. В одном ровике из снега торчит валенок. Вытащил Грузина: живой, но обалделый, и вся морда об снег ободрана. Дня три после этого не гоняли.

Майор был большой франт. Чуть куда – начищает на кухне сапоги, на руки надевает лайковые перчатки. Я над ним смеялся: «Гриша, ты зря чистишь – грязь выше ушей». Идем мы с ним как-то мимо батареи стосемимиллиметровых пушек, а тут – налет немецких пикировщиков. И мы с майором полегли прямо в грязь, в самые колеи. Оба в чищеных сапогах, а он еще – и в лайковых перчатках.

Об истории со штрафным батальоном Мерецков вспомнил еще раз. Дело было так.

В 265– й дивизии где-то через месяц после истории с Ильиным трофейнули немецкий шестиствольный миномет. В этой дивизии я пользовался неограниченным доверием. Командир 265-й полковник Ушинский ко мне удивительно хорошо относился. У него воевал сын моих лет.

Я звонил Ушинскому:

– Здрасьте, это я, Косов.

– Ты где?

– Здесь.

– Немедленно ко мне.

Напоит, накормит… Начштаба у него Зиновьев был фаталист храбрости исключительной, матерщинник бесподобный. Меня приветствовал так: «А, джаз-банд приехал!» и звал меня «аллюр три креста».

Узнав про миномет, звоню:

– Ребята, отдайте мне. Зачем он вам?

– Тогда забирай и снаряды, своей машиной.

Послал машину. Загрузили полную снарядов, прицепили на крюк миномет. Раз – поехали.

Освоил, пострелял…

Когда об этом узнали в штабе фронта, меня заставили демонстрировать эту немецкую технику на курсах командиров дивизии. Показывали наши М-13-е, а я – немецкий миномет. На стрельбы приехал Мерецков и член Военного совета Мехлис. Мерецков увидел меня:

– Ну что – напугался, когда я тебя ругал?

– Хорошенькое дело, если тебя пугают штрафбатом…

Мехлис вмешался:

– Ты его зря ругаешь. Он же хороший парень. Не трогай его.

Мехлис меня выделял. Раз на концерте Утесова посадил рядом с собой на первый ряд. Обнял за плечи. Народ вытаращился.

Как– то он проводил совещание по боеприпасам:

– Артиллеристы не знают, сколько у них боеприпасов к стрелковому оружию!

31
{"b":"443","o":1}