ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Каким недостойным, греховным мыслям он предается! Но ведь это всего лишь мысли, его мысли, которыми он ни с кем не поделится, и тем более с Тирзой, которой до него, скорее всего, и дела нет.

Он почувствовал сильнейшее возбуждение – то ли от этих мыслей, то ли начала действовать микстура с беленой... Нет, это его охватило желание! Будь Тирза здесь, что бы он ей сказал?

«Я тебя видел, – сказал бы он. – Видел твой сладкий передок, в который я с наслаждением вонзил бы свой член и промерил его глубину. А он бы нанизывался на меня, захватывал и никогда больше не выпустил!» Чушь! Но мечтать не запрещено.

– Я знаю, что ты на меня смотрел, – раздался тихий голос. – И мне это было приятно.

Игра воображения! Витус схватился за свой член, который стал упругим и твердым и пульсировал от желания. Он уже хотел доставить себе облегчение, но тут другая рука мягко отклонила его руку. Сон или реальность?

– Вот! Как ты вылечил меня, так и я хочу доставить тебе удовольствие, – сказала Тирза мелодичным голосом. Он услышал шелест материи, когда она подняла свою юбку и медленно, очень медленно, села на него...

Она лежала на руке Витуса, теребя волосы на его груди.

– Я знала, что так будет, – прошептала она. – Я столько дней об этом мечтала!..

Витус страстно поцеловал ее в губы.

– Я тоже все время мечтал об этом, но и подумать не смел, что ты тоже хочешь меня...

– Дурачок... – Она приподнялась и провела рукой по губам, потому что поцелуи Витуса были крепкими и жесткими, у него совершенно не было опыта.

– Я просто не могла дождаться, когда я избавлюсь от своих болячек. Вчера вечером я впервые за все время ни на что не могла пожаловаться. И, как видишь, мне сразу удалось соблазнить тебя.

Витус рассмеялся. И снова крепко обнял ее и прижал к себе.

– А что будет, когда придет рассвет? Все изменится?

– Что может измениться? – говорила она, покрывая поцелуями его грудь и плечи. – Сейчас мне хочется, чтобы время вообще остановилось.

– Тирза... Какое красивое имя... – прошептал он.

– Это еврейское имя. Предки мои долго жили в земле, которая называется Палестиной. И многие женщины из наших носят это имя. – Она взяла его правую руку и принялась ласкать его пальцы и дуть на них. – А как у тебя с горлом? Лучше?

– Да, – он поцеловал ее в губы, на этот раз нежнее. – К счастью, я смог вчера вечером пополнить в лесу запасы трав, так что у меня есть все для хорошей целебной микстуры.

Он вспомнил, что наблюдал тогда за ней, оставаясь незамеченным.

– Между прочим, я видел тебя тогда вечером, только я не хотел мешать тебе, потому что ты и была в отчаянии и пела такие грустные песни.

– О-о! – она отпустила его руку. Он почувствовал, как она внутренне напряглась. Но тут же отошла. Она легонько поцеловала кончики его пальцев и положила его руку себе на грудь.

– Ты видел поминальный плач, – сказала она. – Если гитан, то есть один из нас, цыган, умирает, обычай требует, чтобы он был оплакан песней. Так же, как другой обычай велит нам сжигать на кострах наших покойников. Но когда моего отца убили, для этого не было времени, и поэтому я часто пою этот плач, когда вспоминаю о нем. – Тирза еще теснее прижалась к Витусу. – Плач, который ты слышал, называется квехьо. Это особое выражение нашего горя.

Он чувствовал, как бьется ее сердце у него под рукой.

– Но при этом ты как-то странно притоптывала ногами.

– То, что ты видел, мы называем фламенко. В этом танце мы выражаем наши чувства. Фламенко состоит из трех элементов: из kante, то есть пения, из baile, то есть танца, и toque, то есть музыкального сопровождения, – в основном мы танцуем под гитару. Конечно, самый главный элемент – это пение, а потом уж музыка и танец.

– Это не похоже ни на какой танец или музыку, которые я видел или слышал до сих пор.

– Мы, цыгане, очень во многом отличаемся от других народов. И поэтому нам в Андалузии приходилось так же туго, как евреям или маврам. Представь себе, эти пайо, как мы, цыгане, называем всех нецыган, устроили во всех больших городах юга Испании штанерии – кварталы, где мы должны ютиться в тесноте, потому что не хотим отказываться от наших обычаев и привычек. В Севилье такой квартал называется Триана, в Хересе – Сантьяго, в Кадисе – Сан-Фернандо. В этих кварталах мы влачим жалкое существование, в самых недостойных и унизительных условиях, мы – народ, который превыше всего ценит свободу!

Витус не знал, что на это ответить. Он почувствовал, как учащенно забилось ее сердце, как во время рассказа о пережитых несправедливостях и обидах ее охватывает не находящая выхода ярость. Свободной рукой он ласково погладил ее по спине.

– В гитанериях – колыбель фламенко, – продолжала она. – Мы с отцом родом из Севильи, где до сих пор живет наша семья, которую нам пришлось оставить.

– Тебе не больно об этом вспоминать?

– Ты хочешь об этом поговорить?

– Да, сегодня да. Однажды ты меня уже спрашивал, но тогда я еще не была готова! – Она снова поцеловала его руку, лежавшую у нее на груди. – Сейчас все по-другому. Значит, слушай... Примерно полтора года назад я должна была выйти замуж за Рубо. Мои отец, мать и вся наша семья жили тогда в Триане. Жили трудно, но не хуже других. Отец был кузнецом, это одна из немногих профессий, которой дозволено заниматься цыганам. Он давно обсудил все подробности нашей свадьбы с родителями Рубо – и как мы свадьбу отпразднуем, и какие будут подарки с чьей стороны. Обсудили все до мелочей! Моя мать отдала мне свое свадебное платье, дорогую семейную реликвию, которая перешла к ней от бабушки, а той досталась от прабабушки.

– Ты не сама выбирала себе жениха?

– Нет, у нас, у цыган, это не принято. Но я по этому поводу вовсе не переживала. Ты должен знать, что в цыганских семьях родственные чувства сильны и узы незыблемы. Я любила и уважала моих родителей, мне и в голову не пришло бы не согласиться с их выбором. Скажу больше: я втайне была очень рада родительскому выбору, потому что Рубо был парень видный, смелый, гордый и независимый, – она вздохнула. – И при этом добрый и всегда веселый.

– Так-так...

– Ты не должен ревновать меня к нему! – угадала она его мысли. – Сегодня мне кажется, будто все это было сто лет назад. Ну, так вот, вечером накануне свадьбы мне захотелось навестить мою лучшую подругу, которая жила на соседней улочке и обещала одолжить мне на свадьбу золотую цепочку с изумительным турмалином, потому что по долгому размышлению я решила, что это украшение лучше всего подойдет к моему свадебному наряду. И потом, да, потом случилось все это...

Витус почувствовал, как она задрожала всем телом, и прижал ее к себе.

– Если тебе это тяжело, не рассказывай мне...

– Нет, я расскажу все, как оно было. – Она глубоко вздохнула. – Это случилось перед воротами дома, в окнах которого было темно. Он вышел из них и сразу схватил меня; я сопротивлялась, но он был сильнее, он был очень сильным, я пыталась вырваться, я кричала, но меня никто не услышал. Он затащил меня в какой-то угол, повалил на землю и навалился на меня.

– Кто это был, кто? – Витус рывком сел на постели. Его захлестнула волна ненависти к этому незнакомому ему парню.

– Его звали Тибор. – Она погладила его, чтобы успокоить, и притянула к себе. – Это тебе ничего не скажет. Он жил с нами по соседству, ему было всего шестнадцать лет, но силой он не уступил бы и взрослому мужчине. Он раздвинул мои ноги; я царапалась, я кусалась, я плевала ему в лицо, но он только смеялся, потому что сопротивление его раззадоривало, и вот на камни, на которых я лежала, брызнула кровь, потому что я была, потому что я была...

– Потому что ты была девственницей.

– Да. Для молодой цыганки нет ничего дороже невинности. Когда она потеряна, по какой бы причине это ни произошло, в глазах мужчин девушка становится распутной и никчемной. – Эти страшные воспоминания заставили ее умолкнуть, но вскоре она заговорила вновь. – Через какое-то время он от меня отвалился. Я поплелась домой, а там начался страшный переполох. Едва отец обо всем узнал, он бросился из дома. Посреди ночи – никто из нас не сомкнул глаз – мы услышали, что он вернулся. Тяжело дыша, он сел на свое место у кухонного очага и сказал нам: «Я убил эту свинью, свадьбе не бывать».

103
{"b":"447","o":1}