ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Что пишешь? – Ершех перегнулся через стол к Нейви.

Тот рассеянно поднял голову.

– Стихи… Я хочу сочинить поэму.

– Знаю, какие стихи, – Ершех закинул руки за голову, потянулся. – Про светлого князя Яромира. Мне Мышонок рассказывал.

– Почти про него, – спокойно ответил Нейвил. – Правда, я задумал изобразить его в виде одного древнего героя. Это будет удобнее, потому что в любой поэме есть вымысел.

– Вот что! Смешно мне на вас смотреть. Как вы все обрадовались теплому углу… Когда мы бродили по лесам, мы были свободнее и дружили, хоть нам приходилось трудно. А нынче вы готовы за эту сытую и скучную жизнь – кто на что. Хозяйка Кейли на меня накинулась: мол, не смей про князя!.. А я ничего не сказал, только пожалел Девонну. Ты, Нейви, про него стихи складываешь, уж не знаешь, как и подлизаться, хотя ему-то все равно. Ему сейчас хоть хвалебные стихи прочитай, хоть хулу в глаза говори, он все равно не понимает. Всем заправляет на севере воевода его, Колояр, а этот – одно название, что князь. А жизнь они устроили тут паршивую, хоть и посытнее, чем на Западе.

– Чего это тебя понесло? – удивилась Кейли. – Что тебе неладно опять? Теперь вот и жизнь не такую устроили, как тебе надо! Чем плоха жизнь? Мирная, свободная!

– Свободная! – Ершех засмеялся. – Это свобода? Да это самое настоящее рабство и есть.

Мышонок посмотрел на Ершеха и покрутил пальцем у виска. Тот не заметил, продолжал:

– Этот князь Яромир и его приспешники – они сделали так, что все сыты, все работают, все имеют кое-что, чтобы не нуждаться. И никто, понимаешь, никто не может стать таким свободным, чтобы делать, что хочется! Если найдется человек умнее, находчивее других, не боится рисковать… Если кто хочет красивой, яркой жизни? Нет, скажут: вот тебе вилы, вот тебе лопата, вот хлев – работай. Заработал на хлеб – ешь. Тут нищих нет, но и богатых нет. Нынче, конечно, все пошло кувырком, но раньше как было? Были нищие, но зато хоть у богатых была свобода! Хоть у кого-то была и красивая одежда, и драгоценности, и они могли делать, что хотят! Тут княгиня, небожительница, – и та ходит в домотканом платье… А может, я полюблю девушку и захочу, чтобы она ходила в шелках, золотые кольца носила? Раньше я бы головой рискнул, а добыл бы для нее все это! Вы же так любите про добро говорить! – раздраженно продолжал Ершех. – Вот когда было настоящее добро. Нищего можно было одеть, деньги ему дать, из нищеты поднять, бедного одарить. А что нынче на севере? У тебя дом и у меня дом. У тебя работа и у меня работа. Ты мне ничего дать не можешь, а я тебе. Разве что горшками глиняными меняться, да и то у всех скоро одинаковые будут, чтоб, не дай бог, ни у кого не было лучше, чем у прочих! И сколько ни работай, так и будет у тебя не больше и не меньше, чем у других.

Нейви поднял брови:

– Самая богатая страна – та, в которой всем хватает хлеба, Ершех. Все очень просто. Если можно было сделать так, чтобы всем хватало хлеба и полотна, значит, со временем можно сделать так, чтобы всем хватало чернил и перьев, домов и садов, земли и кораблей, да хоть золотых колец! Придет пора, когда люди совсем забудут нужду и бедность. То, ради чего мы тратим всю жизнь, будет у людей с самого рождения, и они начнут тратить жизнь на что-то получше. И поэтому лучшего будет все больше. Надо только, чтобы мы победили в этой войне. Что непонятного?

– Вы? Победите, – зло посмотрел на него Ершех. – Особенно ты. И князь, из ума выживший, – кивнул он на стенку. – Вот Вседержитель, небось, уже от страха дрожит!

– Я обещал, что окуну его, – бросил со своего места у печки все время молчавший Элст.

Но Нейви, отложив перо и поднявшись из-за стола, произнес:

– Лучше я.

Ершех вскочил на ноги и засмеялся.

– Ты лучше стихи пиши, смотри, не посади кляксу, – презрительно сказал он, вставая с ним лицом к лицу. – я в уличных драках старших ребят бил, когда ты книжечки в библиотеке у папаши читал. Вижу, что ты готов за своего полоумного князя в драку. А я что! Я и подраться могу. И с тобой, Элст, мамин сынок, – развернулся он к другому парню. – Тебе мамочка Кейли велит – ты кого угодно побить готов, у тебя своего ума нет. Мама сказала королю не служить – не служишь. Сказала князю служить – служишь. С тобой все ясно! Вы как, сразу двое на одного, или по очереди с каждым будем?

– Вы что, в доме – драться? В их доме? – Кейли хлопнула в ладоши. – А ну тихо! Нейви, оставь его! Элст, сиди как сидел. Ершех, хватит. Какая муха тебя укусила? Приютили тебя, приняли, живешь под крышей. Что тебе еще надо? Не работать, а воровать, как раньше, чует мое сердце! А воровать тут не дадут, да особо и нечего, вот ты и злишься…

Нейви снова сел на лавку. Лени опустила глаза, словно ей было стыдно за Ершеха.

– Как же вы мне надоели! – взорвался тот. – Ну, поучи еще, что воровать нехорошо. Поучите, как мне жить! А за то что я вас два года выручал, я же подлец, нахлебник! И упреки сплошные, взгляды эти осуждающие, Мышонок и то… Не мышонок уже. а надулся, как мышь на крупу. Лени смотрит с таким видом, будто она святая, прямо вторая Девонна тут с неба сошла. Да что я, обязан ваши попреки слушать? Кто вы мне? Меня с вами ничто не связывает, ваша справедливость мне вот где, – он ребром ладони показал на горло. – И Север с его порядками и новыми князьями там же!

– Ершех, – ровно сказала Кейли, делая парням знак не вмешиваться. – Тебя никто не гонит, но и никто не держит. Хочешь оставаться – оставайся, но таких речей больше не говори. Хочешь уйти, не по сердцу мы тебе, – так мы тебя к себе не привязываем. Остаешься – помни, что больной человек в доме, и что у жены его горе, и что мы все свои, одно дело у нас. А не можешь – лучше найди, где тебе будет хорошо. Мы на тебя зла держать не станем.

Ершех махнул рукой и быстро подошел к двери. Обернувшись, спросил Нейви и Элстонда:

– Так будете драться? Если вам мамаша позволит, выходите сейчас во двор, а я пока вещички соберу.

– Никто с тобой драться не будет, – сказала Кейли. – И так хватит нам печали.

Ершех пошел за вещами, в полном молчании вернулся через небольшое время с дорожным мешком и вынул из него завернутую в тряпицу небольшую вещь.

– Лени, это тебе на память. Не выбрасывай, ладно? Может, они тебе и скажут выбросить, но не выбрасывай, – дрогнувшим голосом сказал он и вышел.

На душе у всех было тяжело. Лени развернула тряпицу – это был дешевый, но яркий браслет из поддельных камней.

– У кого-то украл, – вздохнула Кейли. – Не выбрасывай, Лени. Положи куда-нибудь, пусть лежит. Пойду к Девонне зайду, отнесу ей травника горячего.

Ранним утром Яромир выходил из дому посидеть на крыльце. Накинув на плечи кожух, сложив на коленях тяжелые руки, он сидел неподвижно до тех пор, пока Девонна не звала его за стол.

Нейви тоже выходил на рассвете во двор. Он приносил из колодца несколько ведер воды для хозяйства и садился на плаху возле поленницы. Оттуда ему было хорошо видно неподвижного седого человека без шапки, возле которого примостился тоже поседевший и тоже бородатый пес. Они – пес и человек – всегда смотрели в одну сторону.

Яромира когда-то называли даргородским князем. Теперь – князем Севера. Но все, что он имел, оказалось возможно увезти на одних санях: пес, сын, жена. Деревенские ребятишки в больших меховых шапках забирались иногда на забор, чтобы посмотреть на него. Но они даже не смеялись и не шумели, с жалостью глядя на словно окаменевших человека и его собаку.

Нейви долго набирался смелости, чтобы спросить:

– Можно я сяду рядом?

Яромир молча нагнул голову в знак согласия.

Нейвил сам не знал, зачем ему это было надо. Может быть, ему хотелось посидеть с ними на крыльце просто для того, чтобы эти двое не выглядели так одиноко.

– Князь, я написал поэму про вас с Девонной, – однажды решился он. – Я никогда раньше так легко не писал стихов, и все они мне не нравились. А теперь я меньше чем за десять дней написал поэму из двенадцати песен. Я хочу, чтобы ты услышал хотя бы первые две. Вы двое… вы… прекрасны, – вдруг покраснев, сквозь смущение едва проговорил стихотворец.

65
{"b":"451","o":1}