ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– И все мотыльки… – чуть усмехнулся Яромир. – А вместе с ним и все мотыльки, Девонна.

…Князь Войтверд мерил шагами хоромы, ожидая, когда приведут его бывшего дружинника Яромира. Князь расплачивался за неосторожное слово, которое вырвалось у него на пиру. Вождь из Дьоркена, старый хельд, женатый на его сестре, во хмелю стал смеяться:

– Эй, родич, у тебя казна опустела или люди перевелись? Редко среди даргородцев рождаются богатыри: три года некому добыть для тебя победу на игрищах!

Князь Войтверд тяжело опустил на стол чарку:

– Есть кому! Бьюсь об заклад, что этой зимой мой воин одолеет!

Князь побился об дорогой заклад. В его дружине были искусные мечеборцы. Но последние три года на любого из них находился сильнейший. Слава отошла от Дар-города.

Яромир был последним, кто, родом здешний, завоевывал главную награду на игрищах – соболью шапку, плащ и коня. Князь Войтверд вспомнил: простолюдин, удалой кулачный боец, взятый в дружину и через год уже лучший.

Его ввели в хоромы, как был: в кандалах и в рванье, заросшего, грязного. Яромир стоял перед князем в ручных и ножных кандалах, закованный в железный пояс, провисающие цепи которых крепились к железному поясу. Князь велел привезти из Витрицы своего бывшего дружинника, чтобы он дрался на игрищах за славу Даргорода.

– Победишь – прощу, что против меня пошел, – обронил князь, остановившись напротив кандальника. – Вместо каторги вышлю из Даргорода, езжай на все четыре стороны. Зачем изменил мне?

Яромир молчал… В уплату за любовь Даргорода он когда-то разделил его судьбу в дни смуты. Но как это сказать? Что значит любовь Даргорода? Что уличные собаки подходят к тебе ласкаться и каждый бродяга окликает по имени в кабаке?

– Всевышний тебе судья… – сумрачно закончил князь Войтверд. – Победишь – уйдешь на свободу.

Даргородские игрища, которые когда-то принесли Яромиру славу, и впрямь подарили ему свободу. Он снова взял верх, четвертый раз. Раненный в бедро, устоял на ногах и рухнул без памяти от потери крови только тогда, когда получил награду.

Оправившись после раны, в начале лета он был выслан из Даргорода. Яромир решил ехать в Соверн. Он слыхал, что в этом краю прожить легче, чем на севере. В Соверне не бывает зимы, плоды зреют круглый год и плещется теплое Сорренское море. Но еще важнее для Яромира был другой слух. Купцы-южане на базаре рассказывали о городе Тиндарите. Там на площади будто бы есть какая-то Расписная Арка, под которой философы читают лекции о разных науках: любой прохожий подходи и слушай! А если у тебя в кошельке не пусто, то можно найти себе учителя: некоторые берут совсем мало, и есть такие, что учат даром, ради одного просвещения людей.

Яромир не был уверен, не сказки ли это. Но если хотя бы часть тут правда, думал он, то сойдет. Ему хотелось учиться. Яромиру казалось: в мире столько несправедливости, что, может быть, это не просто так? Те, у кого есть знания и кто управляет другими людьми, – может быть, они в сговоре? Ведь на свете только они хорошо живут. Все устроено поихнему. Вдруг они скрывают какую-нибудь правду? Правда ли то, что они сами говорят, объясняя, почему все на свете должно идти так, как теперь?

Наконец Яромир оказался на земле Соверна. За дни путешествия он увидел, как меняется природа. Север еще спал под сугробами, а в Соверне уже давно благоухала весна. Чем дальше на юг – тем она была теплее и красочней. Наконец Яромир ощутил, что в меховой шапке и куртке, в плаще, отороченном мехом, дальше ехать нельзя. Он был во Флагарно, когда зашел в лавку старьевщика, продал все с себя и оделся как южанин. Веселое чувство балагана захватило его. Яромир так и так примерил круглую шляпу с полями и засмеялся.

На улицах черноволосые мальчишки озорно показывали друг другу на одетого по-здешнему чужеземца с серыми глазами и более белой кожей, чем у них.

Двигаясь дальше на юг в сторону Тиндарита, Яромир дней за десять из весны попал в раннее лето. Проезжая по деревням, он видел цветущие ярко-розовые персиковые деревья, а от крохотных белых цветков винограда несся тонкий и терпкий запах будущего вина. Небо над головой весь день оставалось лазурным, без единого пятнышка облаков.

Вечером Яромир разжег костер у обочины и стал кипятить в котелке воду, чтобы сварить на ужин кашу. Шорох шагов за спиной заставил его обернуться. Черноволосый незнакомец был одет, как одеваются местные: узкие черные штаны, рубашка с распахнутым воротом, перехваченная красным кушаком. Поверх рубашки накинута суконная куртка в талию и без единой застежки. Он поздоровался с Яромиром на совернском наречии. Яромир отвечал:

– Не знаю я вашего языка, еще не научился. Садись, и так понятно, что ты просишься переночевать. Я не против. И кашей угощу.

Парень с улыбкой ответил:

– А я думал: подойти или нет? Вдруг ты разбойник?

Яромир изумился:

– Э! Ты говоришь по-нашему?!

– Ну, вообще-то у нас в Тиндарите не очень-то жалуют варварские языки. Но теперь другое дело. Ваш язык многие учат из-за богоборца, север – родина Врага Престола. А я богослов.

Парень сел у костра. Он был высокий, немного нескладный, с копной жестких и беспорядочно вьющихся волос. Его подвижное лицо с темно-карими глазами, длинным правильным носом и твердым подбородком было на удивление обаятельно.

Спутанная кобыла Яромира, опустив голову, стояла прямо возле костра. Глядя на нее, южанин сказал:

– Смирная скотинка! Наверное, кто-нибудь из ее предков был деревянной лошадкой.

С открытостью совернца парень сразу же рассказал о себе. Его звали Гренислао, он учился теологии в Тиндаритском университете.

– Вообще-то меня зовут Грено. Гренислао – был в древности такой царь, он стал философом, раздал все свои деньги бедным и ушел странствовать. Ну, я, правда, денег не раздавал. Но из университета все равно меня выкинули, и теперь я бродячий студент, – он добавил что-то на совернском наречии, чего Яромир не понял. – Брожу по свету, «укрываясь от бедствий одними лишь небесами», как писал несравненный Тернарий в поэме «Облака», – перевел Грено.

– М-м-м? – переспросил Яромир.

– Я вижу, брат-варвар, ты потратил свою жизнь вовсе не на овладение науками! – воскликнул Грено. – Я не ошибусь, если скажу, что твоя голова чаще болела с похмелья, чем от размышлений? Известно ли тебе, прямодушный варвар, что человечество изобрело письменность?

Яромир обиделся.

– Вот она, твоя письменность, – сурово нахмурясь, он показал Грено заклейменные с тыльной стороны ладони.

Там значилось «В» – Витрица.

– О! – южанин смутился. – Ты беглый?

– Нет, – сказал Яромир и добавил. – Долго рассказывать…

Грено ответил:

– Я бы послушал. Люди должны слушать друг друга, ведь умение говорить венчает нашу способность мыслить. Вот что! Ты ведь не знаешь толком ни совернского наречия, ни обычаев. А я все равно иду куда глаза глядят… «Считать звезды – единственная забота босяка, который ночует под открытым небом»… – снова повторил он чьи-то слова. – Я тебя провожу, согласен? Буду тебе толмачом и заодно послушаю, что ты расскажешь. Ну разве не чудо, что такой вышибала, как ты, наделен даром речи!

Грено, казалось, нравилось дразнить парня с заклейменными ладонями, который мог бы свалить его с ног одним ударом. Но его насмешливая доброжелательность забавляла Яромира. Он подумал, что, в крайнем случае, всегда успеет послать Грено куда подальше, а пока с ним веселее.

Они остались ночевать у дороги. Яромир тоже коротко рассказал о себе. О том, что служил в княжеской дружине; что отца не помнит: плотник, он ходил на заработки и разбился, упав с крыши чьих-то высоких хором; а мать, старая кухарка, умерла, пока Яромир был на каторге.

– У тебя теперь совсем никого? – с участием спросил Грено.

– Угу…

– А меня выгнали из дому, – сощурился Грено.

9
{"b":"451","o":1}