ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Да, это так. Миллионов семь-восемь, как я полагаю. Ну так что вы об этом думаете, Генри, дорогой мой? – спросила она спокойно.

– Боже, Эмма! Что, собственно, стряслось, что вам вдруг понадобились такие огромные деньги? И вы еще спрашиваете: что я думаю? А что я могу думать? Что произошло нечто, о чем вы не желаете мне рассказать! Значит, делаю я вывод, у вас появились какие-то проблемы, в которые вы не хотите меня посвящать. Вот и все. – Серые прозрачные глаза банкира сверкали от еле сдерживаемого гнева. Эмма наверняка что-то скрывала – и это выводило его из себя.

– Генри! Генри! – принялась увещевать хозяйка своего гостя. – Нельзя так переживать! Ничего не произошло. Да мне и надо-то всего каких-нибудь миллионов шесть для... назовем это моим личным делом. А продать все те вещи, о которых я говорила, мне все равно надо, они мне совершенно не нужны. Взять, скажем, украшения. Я ведь их совсем не надеваю. Вы знаете, бриллианты я вообще не переношу. Но даже после того, как я расстанусь с частью своих драгоценностей, у меня тем не менее их останется больше, чем нужно женщине в моем возрасте. Или недвижимость. Это такая обуза! Зачем она мне? А сейчас, по-моему, как раз такое время, когда можно, продав ее, заработать хорошие деньги. Так что с моей стороны даже удачно, что я выбрала именно нынешний момент, – закончила она явно довольная собой, о чем свидетельствовала и ее улыбка, обращенная к Генри.

Он посмотрел на нее с удивлением. У этой женщины просто дар представлять все, что она задумала, как образец практичности. Это-то его всегда и бесило.

– Но ваша художественная коллекция, Эмма! Сколько любви, времени, тревог ушло на то, чтобы собрать... все эти подлинные шедевры. Вы что, действительно хотите со многими из них навсегда расстаться? – произнес Генри тоном, в котором звучали одновременно грусть и сожаление, и добавил, взглянув на одну из тех бумаг, что лежали в переданной ему папке: – Посмотрите только, кто здесь перечислен: Сислей, Шагал, Моне, Дали, Мане, Ренуар, Писсаро и одна картина Дега. Даже две, если быть точным. Это не коллекция, это сказка!

– И создать эту сказку помогли мне вы, щедро тратя на нее свое свободное время на протяжении многих лет, дорогой! Разве все это было бы здесь, если бы не ваши связи в мире искусства? Конечно, нет. И я глубоко вам за все это благодарна – гораздо больше, чем вы догадываетесь. Но сейчас... сейчас я хочу ликвидировать эту коллекцию. Вы сами сказали, Генри, что она сказочная. А раз так, то и цена за нее тоже должна быть сказочной, – резко оборвала она свой монолог, искусно перебросив мяч на его сторону.

– Еще бы! – тут же воскликнул Генри, в котором банкир явно взял верх над коллекционером. – Если вы и на самом деле хотите, чтобы я помог вам продать ее, то сделать это будет крайне просто, – в его голосе звучал неподдельный энтузиазм. В Нью-Йорке у меня как раз есть клиент, и он бы просто мечтал заполучить подобную коллекцию. И, что для нас важно, готов выложить за нее кругленькую сумму! Но, моя дорогая Эмма, вообще-то я просто не знаю, что и думать! Это же просто преступление... – Голос банкира осекся, когда до него дошло, что Эмма снова обвела его вокруг пальца, так и не раскрыв причины продажи.

– Прекрасно! – поспешно воскликнула Эмма, пользуясь благоприятным моментом, пока в ее собеседнике все еще говорит инстинкт банкира. – А как насчет недвижимости в Лидсе и Лондоне? Сдается мне, что квартал жилых домов в Хэмпстеде и фабрика в Ист-Энде пойдут за приличную сумму?

– Безусловно! Как и офисные помещения в Уэст-Энде. Вы правы – сейчас и на самом деле хорошее время для того, чтобы продавать.

И он углубился в изучение списков готовившихся к распродаже предметов. Читая их, он мысленно делал пометки на полях. Выходило, что Эмма несколько недооценила общей суммы, которую можно было выручить за картины, недвижимость и драгоценности. По его подсчетам, она составляла никак не меньше девяти миллионов фунтов стерлингов. Закончив, он отложил папку и снова закурил сигарету, чтобы унять растущую тревогу.

– Эмма, дорогая, – продолжил он после паузы. – Я хотел бы, чтобы вы все-таки рассказали мне, какие у вас проблемы. Подумайте, кто еще поможет вам, если не я? – Улыбнувшись, Генри наклонился к ней и нежно погладил по руке, сердиться на нее долго было просто невозможно.

– Генри, дорогой мой! У меня нет никаких проблем, уверяю вас, – попыталась Эмма успокоить собеседника и сделать все, чтобы он почувствовал, как его здесь ценят. – И вы об этом прекрасно осведомлены. Разве минуту назад вы не утверждали, что мои дела никогда еще не шли так хорошо, как сейчас? – Она встала и пересела на диван поближе к нему, а затем, взяв его за руку, продолжила: – Повторю снова, эти деньги нужны мне для моих сугубо личных целей. Ничего общего ни с какими проблемами все это не имеет, ручаюсь вам. Прошу вас мне поверить, Генри. Я бы первая вам все рассказала, если бы только было о чем рассказывать. Мы столько лет друзья, я всегда доверяла вам во всем, не правда ли? – И она опять улыбнулась ему одной из тех своих обольстительных улыбок, противостоять которым у него не хватало сил. Глаза ее так и лучились нежностью.

– Да, мы всегда доверяли друг другу, – улыбнувшись в ответ и крепче сжимая ее руку в своей, проговорил Генри. – Не только вы мне, но и я вам. В качестве вашего банкира, Эмма, я могу быть спокоен: у вас действительно нет никаких проблем – ни имущественных, ни финансовых. Но я никак не могу взять в толк, зачем вам вдруг срочно понадобились эти шесть миллионов фунтов стерлингов и почему вы так упорно не желаете мне об этом поведать! Разве вы не можете сделать этого, моя дорогая?

Лицо Эммы сразу приняло загадочное выражение.

– Не могу, – покачала она головой с видом крайнего сожаления. – Так вы займетесь распродажей моей собственности? – твердо спросила Эмма своего собеседника, переходя на обычный деловой тон.

– Ну конечно же, Эмма, – со вздохом ответил Генри.

– Благодарю, – улыбнулась она в ответ. – И сколько же времени это займет?

– Не знаю, – пожал плечами Генри. – Несколько недель, я полагаю. Коллекцию, уверен, я смогу продать уже на следующей неделе. Насчет драгоценностей я тоже особенно не волнуюсь. У меня есть на примете клиент, который приобретет их частным образом, чтобы не пришлось выставлять ничего на публичный аукцион. Ну и недвижимость мы тоже сможем продать без особого труда. В общем и целом, думаю, на все уйдет не больше месяца.

– Изумительно! – радостно воскликнула Эмма. Она вскочила с дивана, подошла к камину и встала к нему спиной. По тому, как она смотрела на Генри, чувствовалось, что вся эта история ее немало позабавила.

– Послушайте, Генри, к чему такая грусть? По-моему, и банк на этом деле сумеет заработать, и наше правительство. Я имею в виду налоги, которые мне придется ему заплатить!

– Иногда, – рассмеялся Генри, – я склонен думать, что Эмма Харт поистине неисправима.

– Так оно на самом деле и есть! – согласилась Эмма. – Во всяком случае, я самая неисправимая из всех женщин, кого я лично знаю. А теперь перейдемте-ка в зал заседаний правления, где нас ждет ланч. И я с нетерпением жду рассказа о ваших новых знакомых дамах, о роскошных вечерах, на которые вы были званы, пока я занималась делами в Нью-Йорке.

– Прекрасная тема для беседы, – радостно подхватил Генри, хотя на самом деле ему было вовсе не до пустой болтовни, его по-прежнему не отпускало странное чувство тревоги, и, следуя сейчас за своей хозяйкой, он не мог не предаваться мрачным мыслям...

На следующий день Эмма почувствовала себя плохо. Усилился кашель, который она подхватила в Нью-Йорке, заложило грудь. Она сопротивлялась целую неделю: и все эти семь дней она упрямо отказывалась признать, что явно больна, полагаясь на свое могучее здоровье, никогда прежде ее не подводившее. И что бы ни говорили ей обеспокоенные Гэй Слоун и дочь Дэзи, она с негодованием отвергала все их опасения. Отказывалась она и от того, чтобы хоть немного отступить от своего обычного рабочего расписания и ровно в половине восьмого утра неукоснительно появлялась в офисе, возвращаясь к себе домой на Белгрейв-Сквер не раньше семи вечера. Впрочем, у себя в офисе она привыкла задерживаться до половины девятого и даже до девяти, так что теперешние относительно ранние уходы из магазина рассматривала как непомерную уступку со своей стороны. Но то была ее единственная уступка.

15
{"b":"453","o":1}