A
A
1
2
3
...
61
62
63
...
114

Между тем Эмма заметила немой вопрос в глазах Оливии и, понимая, что больше уже невозможно оставаться на пороге, сделала робкий шажок вперед. В тишине комнаты резко прозвучал скрип ее башмаков, от которого Эмму бросило в дрожь и она сразу же остановилась, еще более пристыженная и подавленная, с выражением неподдельного беспокойства.

Оливия, однако, если и услышала скрип, то сделала вид, что ничего не произошло. Мило улыбнувшись, она мягко обратилась к Эмме:

– С чем ты пришла? Тебе, наверно, хочется что-то со мной обсудить?

Отзывчивая и сердобольная, Оливия Уэйнрайт с раннего возраста была наделена удивительной способностью располагать к себе каждого, кто с ней сталкивался, в особенности прислугу. Этот присущий ей дар, очевидно, распространил свое влияние и на Эмму: она подошла к столу уже гораздо более уверенно, моля Бога, чтобы ботинки вновь не заскрипели. Именно это и произошло. Поморщившись, Эмма громко откашлялась, как бы пытаясь заглушить один звук другим. Стоя сейчас перед Оливией, она с трудом проглотила застрявший в горле комок и тут вспомнила, что забыла сделать реверанс.

– Да, у меня кой-чего есть обсудить, мэм, – произнесла она дрогнувшим, но все же сохранившим свою твердость голосом.

– Во-первых, скажи мне, как тебя зовут, детка, – снова улыбнулась Оливия.

– Эмма, – нервной скороговоркой произнесла горничная.

– Ну так что у нас за проблема? Давай обсудим ее, ведь только так мы сможем ее решить, правда, Эмма? – спросила Оливия.

Эмма кивнула и почти шепотом – в первый момент у нее от волнения пропал голос – стала объяснять положение дел, главные трудности и те проблемы, которые возникали перед ней, не позволяя выполнять свои обязанности, которых накапливалось слишком много из-за плохой организации. Оливия слушала ее с мягкой улыбкой на спокойном приятном лице – в ее лучистых голубых глазах читалось пристальное внимание. По мере того как Эмма продолжала свой горестный рассказ, Оливией все больше овладевала тихая ярость: она возмущалась творившейся дома несправедливостью. Ее бесило то, что из рук вон плохо ведется хозяйство в доме ее зятя: в таком большом и богатом доме нельзя было допустить, чтобы дела приходили в такое безобразное состояние, как, по всей видимости, происходило в Фарли-Холл, где, судя по рассказу Эммы, дело зашло уже, по-видимому, чересчур далеко.

Когда Эмма закончила, Оливия некоторое время еще продолжала изучать девушку, покоренная ее мелодичным голосом и удивительной способностью выражать свои мысли столь лаконично. Ее объяснение было прозрачно-ясным, несмотря на ограниченный словарный запас, которым она владела, и диалектизмы – к счастью, их было не так много, как опасалась Оливия. Интуитивно она чувствовала, что горничная ничего не преувеличивает и не преукрашивает и что на ее свидетельства можно положиться с уверенностью. Вот почему Оливия была так глубоко поражена тем, что узнала от Эммы.

– Ты, значит, и вправду единственная горничная на весь дом? – с недоверием спросила Оливия.

– Да как сказать, мэм, – быстро ответила Эмма. – Тут иногда приходит одна помогать кухарке. И еще Полли. Но она все еще болеет, как я вам уже говорила. Она-то и есть настоящая горничная.

– Получается, что со времени болезни Полли ты одна исполняла и ее работу и свою собственную? Убиралась во всем доме и присматривала к тому же за миссис Фарли?! Я тебя правильно поняла, Эмма?

– Да, мэм, – нервно переминаясь с ноги на ногу, ответила та.

– Так-так, – негромко заметила Оливия, и было видно, что она едва сдерживается, чтобы не выйти из себя.

Оливия Уэйнрайт привыкла к порядку и спокойствию у себя дома и, будучи способным и эффективным организатором, прекрасно наладившим дела и в своем лондонском особняке, и в загородном поместье и в сфере бизнеса, была, совершенно естественно, в ужасе от возмутительных условий в Фарли-Холл.

– Да это же просто чудовищно, – пробормотала Оливия. – Этому не может быть никакого оправдания. – И она гневно выпрямилась на стуле.

Неправильно истолковав эти слова и почувствовав явное раздражение в голосе Оливии Уэйнрайт, Эмма перепугалась.

– Поверьте, мэм, я вовсе не хочу увильнуть от работы, которая мне положена, – произнесла Эмма дрожащими губами, опасаясь, что ее сейчас возьмут и уволят за ту дерзость, которую она себе позволила и которую можно было истолковать просто как нежелание усердно трудиться. – Я ведь не боюсь тяжелой работы, мэм, поверьте. Но все дело в том, что Мергатройд все... все неправильно планирует.

– Да, похоже, что это именно так, Эмма, судя по твоему рассказу, – произнесла Оливия с задумчивым выражением в глазах.

Эмма пристально поглядела на нее – внешнее спокойствие, написанное на ее лице, успокоило и приободрило девушку, решившуюся наконец вручить свой смятый клочок бумаги, который она предварительно разгладила.

– Я тут план составила, мэм. Я так думаю, что с ним мне полегче будет. Тут все размечено, как все должно быть.

Эмма подошла поближе к столу и протянула Оливии свой план, и та заметила, какая у девушки потрескавшаяся, вся в цыпках, кожа, и ужаснулась. Она перевела взгляд на склонившееся над столом лицо горничной и сразу же обратила внимание на черные круги под огромными глазами девушки, заметила, как устало опущены ее худенькие плечи, и сердце ее сжалось от неподдельного чувства печали. Оливию переполнил стыд за Адама, хотя она отдавала себе отчет в том, что он не знает и не может знать всего этого. Вздохнув, она поглядела на лежавший перед ней клочок бумаги. Внимательно прочитав его, она вновь подивилась Эмминому уму и преисполнилась уважения к молоденькой девушке. Эмма безусловно обладала довольно высоким интеллектом и несомненно имела деловую хватку. Распорядок дня был составлен необычайно дотошно и предусматривал буквально все, так что Оливия решила, что и сама бы не сделала лучше.

– Что же, Эмма, я понимаю, к чему ты стремишься. Мне ясно, что ты, должно быть, много думала над этим расписанием, и мне остается только тебя поздравить. Что я и делаю.

– Вы вправду думаете, что так лучше пойдет дело? – спросила Эмма с облегчением, явно воспрянув духом.

– Ты хочешь, наверное, сказать, что работа станет более эффективной? – ответила Оливия, с трудом сдерживая улыбку умиления. – Уверена, что твое расписание надо немедленно применить на деле, Эмма. Я полностью за и думаю, что Мергатройд, со своей стороны, тоже оценит твой план, так как его достоинства очевидны. – Имя дворецкого было произнесено ледяным тоном. Заметив обеспокоенное выражение, промелькнувшее в глазах Эммы, она поспешила успокоить девушку. – Не волнуйся, я поговорю с ним сама. И велю ему пригласить еще одну девушку из деревни, чтобы она помогала тебе на самых тяжелых работах. Тебе все равно остается довольно много дел, Эмма, даже и при этом замечательном расписании.

– Да, мэм. Спасибо, мэм, – ответила Эмма, приседая в реверансе и улыбаясь впервые за много дней.

– Ну, все, ты можешь идти. Скажешь Мергатройду, чтобы зашел ко мне. Я хочу с ним поговорить. И чтобы не мешкал, – добавила Оливия, которая и раньше не особенно-то была очарована дворецким, а сейчас тем более.

– Да, мэм. Пожалуйста, мэм, можно ли мне взять обратно свой план? Я имею в виду расписание. Чтобы мне знать, что за чем следует.

Оливия в очередной раз с трудом удержалась от улыбки:

– Конечно. На, держи. Кстати, Эмма, это что, твое единственное форменное платье?

Эмма покраснела и закусила нижнюю губу, снова оглядев свое старенькое платье и помятый передник, в отчаянии смутившись еще больше.

– Да, мэм. Это у меня для зимы, а для лета – ситцевое платье, – пролепетала Эмма смущенно.

– Надо сейчас же это исправить. Если ты скажешь мне свой размер, то я сама займусь этим делом, когда поеду в Лидс на этой неделе, – проговорила Оливия, тут же добавив: – Я куплю тебе несколько форменных платьев и для зимы и для лета, Эмма. По одному на сезон – этого явно недостаточно.

– О! Спасибо вам, мэм! – воскликнула Эмма и, тут же сообразив, добавила: – Прошу прощения, миссис Уэйнрайт, но я бы могла сшить их и сама. Мне только сукна надо. А шить меня выучила мама, и я неплохо это делаю.

62
{"b":"453","o":1}