ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– А, так ты еще и шить умеешь? Скажите на милость! Какая же ты молодчина! Обязательно спрошу сквайра насчет сукна, а ситец куплю сама – на летние платья. Но это потом, когда выберусь в Лидс. А сейчас, Эмма, можешь идти. И знай, я очень рада, что ты пришла ко мне со своими мыслями. Пожалуйста, всегда так и поступай, не стесняйся. Пока я остаюсь здесь, в Фарли-Холл, можешь на меня рассчитывать.

– Хорошо, мэм. Спасибо, мэм. Обязательно приду, если у меня появятся какие-нибудь вопросы, – пообещала Эмма и, сделав реверанс, поспешно вышла из библиотеки, прижимая к груди листок бумаги со своим расписанием, словно это самая большая драгоценность в мире.

Она так и не увидела выражение сострадания, смешанного с восхищением, на лице Оливии Уэйнрайт и не осознала, что их сегодняшняя встреча станет тем толчком, который вызовет к жизни большие перемены в Фарли-Холл.

Как и надо было ожидать, неслыханно дерзкое проявление Эмминой независимости не вызвало на кухне ни скандала, ни каких-либо перемен. Дворецкий, из тактических соображений, попросту игнорировал его, поскольку по большому счету оно было ему на руку. Он почти не обращал на нее внимания, и Эмма понимала, что это не случайно. Он был слишком занят своими собственными делами, стараясь всеми силами удержаться на своем месте. Теперь, когда он сам находился под зорким наблюдением миссис Оливии Уэйнрайт, ему приходилось осторожничать: без сомнения, ее беседа с ним не прошла для Мергатройда даром. Исподволь наблюдая за ним, Эмма не могла удержаться от понимающей улыбки, видя, как дворецкий без устали снует взад-вперед, перед всеми расшаркивается и всячески стремится показать, как он незаменим. В этой улыбке ирония соседствовала с известной долей самоуверенности. В лице Оливии, думала она, Мергатройд наконец-то нашел достойного противника, сумевшего поставить его на место. Пусть госпожа говорит и держится мягко, но на самом деле она обладает железной волей и требовательным, хотя и справедливым, характером.

Неделя шла за неделей – и Эмма ни разу не отступила ни на йоту от своего расписания, неукоснительно следуя выработанному ею самой распорядку дня. Постепенно это стало забавлять миссис Тернер, которая уже давно позабыла, что сама выступала против Эмминой затеи. Впрочем, ее нельзя было особенно винить: ведь за долгие годы службы в Фарли-Холл она никогда не видела и не слышала ничего подобного. Теперь она нередко громко хохотала, наблюдая, как Эмма действует строго в соответствии с каким-то там „планом". Но это был добродушный, а не злой смех: похлопывая себя по дряблым ляжкам и покачивая головой, она частенько обращалась к девушке, едва ее отпускал очередной приступ веселья:

– А ты, милочка, взаправду живешь по расписанию! И кто, скажи мне, слышал, чтобы такую штуку использовали где-нибудь еще, кроме как на железной дороге? А ты вот пользуешься ею вовсю! Ни секунды себе не позволишь лишней задержаться, носишься как угорелая, как будто сам черт бежит за тобой вдогонку. Совсем ты, милая, себя не жалеешь. Ну вот скажи мне, что это все тебе даст, а? Послушай-ка лучше, что я тебе скажу, девочка. И хорошенько запомни мои слова. Чем больше ты на себя в жизни взваливаешь, тем меньше благодарности заслужишь. Уж я-то знаю...

Все эти громогласные, хотя и вполне дружественные словоизвержения Эмма выслушивала молча. У нее попросту не было лишнего времени, чтобы объяснять миссис Тернер, зачем она все это затеяла. Отныне время для нее действительно означало деньги – и Эмма не считала себя вправе транжирить их просто так, убивая драгоценное время на пустую болтовню. И потом, она знала, что кухарка все равно ничего не поймет из ее объяснений. Разве сможет эта женщина представить себе, что расписание было для Эммы в известном смысле формой защиты? Ведь оно позволяло ей работать и более продуктивно, и более упорядоченно. В определенные дни она могла позволить себе теперь несколько облегчить свою ношу, чтобы тем самым беречь свои силы. И не только это. Благодаря своему новому распорядку Эмма получила возможность урывать хоть какое-то время для себя – и это „украденное” время имело для нее чрезвычайно большое значение. Два-три раза в неделю днем и почти каждый вечер она могла уделять час-другой, запершись у себя в своей чердачной комнате, штопке или перелицовке одежды по просьбе миссис Уэйнрайт или миссис Фарли. За эту работу ей платили отдельно – на этом специально настояла Оливия Уэйнрайт, – и постепенно маленькая табакерка у нее на чердаке стала заполняться шиллингами и шестипенсовиками. Эмма весьма дорожила этой открывшейся для нее возможностью зарабатывать лишние деньги: ничто не могло заставить ее отказаться от дополнительной работы, даже если для этого ей приходилось порой сводить до минимума время, необходимое для ежедневных хлопот по дому. Надо было видеть, с каким усердием орудовала она иглой, засиживаясь далеко за полночь у себя в мансарде, где единственным освещением были три свечи. Она не обращала внимание ни на то, что глаза чешутся от напряжения и усталости, пальцы почти онемели, а согнутые плечи ноют – так много платьев, блузок, юбок и нижнего белья приходилось ей перешивать своими умелыми руками, выводившими один стежок за другим. Заработанные ею деньги, ее тайные сбережения, должны были послужить основой Эмминого Плана – именно так, с заглавной буквы, она всегда мысленно обращалась к нему.

Кухарка знала, что Эмма шьет у себя наверху, но понятия не имела, что девушка зачастую засиживается далеко за полночь. Если бы она об этом узнала, то наверняка забеспокоилась бы – ведь миссис Тернер по-своему любила девушку и желала ей добра. Вот почему Эмма предпочитала не особенно делиться с ней и этой стороной своей жизни и больше помалкивать.

Кухарка была женщиной не лишенной проницательности и присущего йоркширцам здравого смысла, однако, особым умом или тонкостью похвастаться она не могла – Эмминого характера, во всяком случае, она совсем не понимала. Не было у нее и воображения, чтобы понять, что девушка, по существу, впервые проявляет задатки того организаторского таланта, которому впоследствии суждено стать одной из самых сильных ее сторон. Или догадаться, что пунктуальность, упорство и неослабевающая энергия – те самые ростки железной самодисциплины и движущего ею честолюбия, которые в будущем разовьются до поистине грандиозных размеров и станут основой ее грядущих успехов.

На самом деле Эмма и сама, конечно же, в это время тоже не понимала всего, чему суждено было в ней развиться. Будущее представлялось ей чем-то весьма туманным, и думала она разве что только о событиях прошедших нескольких месяцев. Те далекие уже сейчас дни, подумала она со вздохом, разжигая огонь в камине, были не слишком хорошими, но сейчас они уже миновали. Лицо Эммы заметно оживилось. Насколько же сейчас все в ее жизни стало лучше. Разработанное ею расписание успешно выполнялось и во многом облегчало ее существование. Миссис Уэйнрайт сдержала слово и наняла еще одну девушку из местных, Энни Стед, которую Эмма терпеливо, но иногда все же выходя из себя, обучала премудростям работы горничной. Круг Эмминых обязанностей по дому вращался по строго заведенному распорядку без всяких срывов, что иногда казалось ей просто чудом, о котором можно только молиться, чтобы оно продолжалось. Кроме того, что было весьма кстати, миссис Уэйнрайт повысила Эмме жалованье на два шиллинга в неделю. Для ее семьи это было желанной новостью.

... Эмма подняла большое полено и, держа его щипцами, сунула поглубже в камин: огонь там весело горел, и от его жара Эммино лицо раскраснелось. Поднявшись с колен, она одернула передник, подправила кокетливый чепчик и разгладила пальцами манжеты: с тех пор, как Блэки сказал ей, какая она красотка и что второй такой он не видел в графстве Йоркшир, она неустанно следила за своей внешностью. Оглянувшись вокруг, Эмма нахмурилась. Гроза за окном кончилась так же внезапно, как и началась, но небо все еще было затянуто тучами, и комнату наполняли мрачные тени.

– Как же здесь всегда темно! – произнесла Эмма, зажигая лампы на четырех лакированных китайских столиках, расставленных по обеим сторонам камина.

63
{"b":"453","o":1}