A
A
1
2
3
...
63
64
65
...
114

В гостиной сразу же стало теплее и уютнее, исчезла унылая холодность, во многом объяснявшаяся преобладанием голубых тонов.

Отступив, Эмма стала рассматривать каминную полку, слегка склонив голову набок и задумчиво созерцая стоявшие на мраморе камина предметы. Там была пара великолепных серебряных подсвечников георгианских времен с белыми высокими свечами, фарфоровые часы искусной работы, покоившиеся в передних лапах двух стоящих львов – каждые полчаса часы издавали колокольный звон – и дрезденские статуэтки английского дворянина и его супруги в старинных одеяниях. Эмма переставила все эти предметы на свой страх и риск, руководствуясь только своим вкусом, как она уже поступала со многими другими, находившимися в комнате вещами. Иногда ее так и тянуло спрятать половину этих безделушек в комодах и ящиках гостиной, но заходить столь далеко она все же не осмеливалась. Случалось, она с удивлением спрашивала самое себя: откуда у нее берется смелость делать все это без разрешения? Конечно, миссис Фарли вряд ли заметит перестановку, да и никто другой не увидит – слишком уж много всякой всячины понаставлено в этой гостиной.

Она все еще рассматривала каминную полку, поздравляя себя с удачным расположением всего, что там находилось, когда ее внимание привлек легкий шорох. Быстро обернувшись, она увидела, что в дверях смежной с гостиной спальни стоит Адель Фарли.

– О, миссис Фарли! Доброе утро, мэм, – произнесла Эмма, приседая в реверансе. Хотя сквайр уже давно просил не делать реверансов, потому что его это раздражает, она все же считала это своим долгом при встречах с хозяйкой и миссис Уэйнрайт.

Адель кивнула и слабо улыбнулась. Эмме показалось, что она покачивается и вот-вот упадет, как будто ее госпожа больна: чтобы обрести равновесие, миссис Фарли вцепилась в косяк двери. Глаза ее были закрыты.

– Как вы себя чувствуете, миссис Фарли? С вами все в порядке? Вам не плохо? – участливо спросила Эмма, беря госпожу за руку.

Адель открыла глаза:

– Это была минутная слабость, но сейчас все прошло. Просто я плохо спала ночью.

Эмма прищурилась, чтобы лучше рассмотреть миссис Фарли. Та выглядела бледнее обычного; ее волосы, всегда так прекрасно уложенные, растрепаны, а сама она выглядит на редкость неряшливо, что также показалось Эмме весьма странным. К тому же веки ее набрякли и покраснели.

– Идите лучше к огню и согрейтесь, мэм, – произнесла Эмма сочувственно, – и попейте горячего чаю.

Эмма, твердо поддерживая Адель, помогла ей кое-как добрести до камина. Адель качалась из стороны в сторону и тяжело опиралась на Эммину руку. Вместе с нею в комнату ворвалось целое облако жасминового аромата, от которого у Эммы на мгновение закружилась голова; серебристый халат Адель волочился по полу.

Усадив миссис Фарли на ее любимый стул, Эмма встревоженно оглядела хозяйку и произнесла как можно бодрее:

– Я сделала вам на завтрак яичницу. Знаю, вы ее любите, и к тому же я обратила внимание, что вчера вы почти ничего не ели за ужином. – При этих словах Эмма сняла крышку с серебряного блюда и придвинула его поближе к миссис Фарли, чтобы та обратила внимание на свое любимое кушанье.

Адель без всякого интереса перевела блуждающий взгляд с огня в камине на лежавшую перед ней яичницу, в то время как на ее мертвенно-бледном лице оставалось все то же отсутствующее выражение.

– Спасибо, Полли, – проговорила она безжизненно-вялым голосом.

Медленно подняв голову, миссис Фарли взглянула на девушку, и в ее глазах промелькнуло нечто, похожее на удивление. Тряхнув головой, она, еще не веря собственным глазам, обратилась к горничной:

– О, это же ты, Эмма? Конечно, конечно, я просто забыла. Полли ведь болеет. Как она? Ей не лучше? Когда она собирается вернуться на работу?

Слова хозяйки настолько расстроили Эмму, что она непроизвольно отступила в сторону и широко открытыми глазами уставилась на сидевшую рядом женщину – серебряная крышка так и оставалась в ее руке, неподвижно застыв в воздухе. Впрочем, она тут же догадалась поспешно положить ее на место: надо было постараться не показать госпоже свою обеспокоенность. Прокашлявшись, чтобы хоть немного выиграть время, она дрожащим от волнения голосом спросила:

– Но разве вы не помните, миссис Фарли? – И, сделав небольшую паузу, продолжила все еще обеспокоенным тоном: – Полли... Полли... – Она снова на секунду замолчала, но, решившись, все-таки выпалила: – Полли умерла, миссис Фарли! На прошлой неделе. В четверг были похороны, – теперь она говорила почти шепотом, глядя на миссис Фарли расширившимися от ужаса глазами.

Адель устало провела ладонью по лбу и прикрыла ею глаза, но затем заставила себя в упор взглянуть на девушку.

– Помню, Эмма. Помню. Ты уж меня прости, пожалуйста. Все эти головные боли! После них чувствуешь себя совершенно разбитой. Просто ужас! Иногда даже пропадает память, как ни прискорбно. Боже! Бедняжка Полли! Такая молодая...

Но выражение просветленности и сочувствия на лице миссис Фарли тут же сменилось ее обычным, отсутствующим, выражением, и она снова уставилась на огонь в камине, впав в состояние транса.

Привычная к подобным метаморфозам, Эмма была, тем не менее, буквально в ужасе: еще бы, забыть про такое! Нет, этого провала памяти нельзя простить. Ведь Полли умерла совсем недавно, а о ней так легко позабыли! Невероятно! Горничная, которая проработала у миссис Фарли целых пять лет. И как работала! Усердней и преданней, чем она, трудно было себе кого-либо представить. До этого момента Эмма большей частью оправдывала безразличие Адели и ее беспамятство, когда речь шла о слабых мира сего, приписывая подобное бессердечие избалованности и оторванности от реальной жизни, представления о которой у ее госпожи казались ей просто детскими. Однако в данном случае Эмма никак не могла простить подобную забывчивость своей хозяйки. Больше она уже не считала нужным скрывать своего презрения: ее упрямо сжатые губы выдавали решимость идти до конца. „Все они такие, эти богатые, – подумала она осуждающе. – Для них мы ничего не значим. Так, вьючные животные – и больше ничего. Просто грязь у них под ногами. Умри завтра я, она и внимания на это не обратит”.

Вот она сидит и смотрит на огонь, и ей ни до чего нет дела. Эмма так и кипела от злости и негодования: быть такой недалекой эгоисткой, да еще и бессердечной! Даже деликатность Адели – и та больше не спасала хозяйку от сурового Эмминого приговора. Но все же, поразмыслив, Эмма взяла себя в руки и не стала выплёскивать гнев наружу – для этого ей понадобилась вся ее стальная выдержка. Она знала, гнев – плохой советчик. К тому же ей было известно, насколько смехотворно с ее стороны было бы обсуждать господские нравы. Один Бог знает, куда это может ее завести. И чего в конечном итоге она этим добьется? Да ничего! И потом, разве могла она позволить себе тратить свое бесценное время на то, чтобы пытаться понять этих богатых с их непредсказуемыми действиями? Время и энергия нужны были ей для того, чтобы всемерно облегчить жизнь матери, отцу и Фрэнки, который только что оправился после тяжелого коклюша.

Эмма принялась энергично носиться вокруг чайного столика в стиле эпохи королевы Анны, что давало ей возможность скрывать за фасадом бурной деятельности свои подлинные чувства. Теперь она была абсолютно спокойна и по обыкновению невозмутима. Лицо ее, высеченное, казалось, из куска белого мрамора, было непроницаемо. Но наливая чай, намазывая маслом тосты и выкладывая на тарелку яичницу, Эмма все время видела перед собой жалкое осунувшееся лицо Полли и ее глубоко запавшие, горевшие лихорадочным блеском темные глаза. Сердце Эммы защемило от нахлынувшей на нее печали. Жалость, которую еще так недавно она испытывала к Адели, улетучилась.

– Кушайте, пока не остыло, – сказала Эмма с каменным лицом.

Адель посмотрела на Эмму своими сияющими, с серебристым оттенком, глазами и улыбнулась своей бледной улыбкой, от которой начинало лучиться ее лицо: казалось, разговора о Полли вообще не было. Взгляд хозяйки стал спокойным, ясным и осмысленным.

64
{"b":"453","o":1}