ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Нет! – воскликнула Адель.

Она произнесла это так яростно, что Эдвин даже отпрянул назад.

– Прости, мама, – сказал он с легкой обидой. – Мне просто казалось, что от бренди тебе станет лучше.

– Знаю, дорогой, знаю. В любой другой день я бы, конечно, выпила рюмочку – в чисто медицинских целях, разумеется. Но не в этот раз. Сегодня вечером у меня должна быть за ужином совершенно ясная голова, Эдвин. Застолье будет долгим, нам будут подавать множество разных вин... И мне не хотелось бы начинать пить до срока. Понимаешь? – Говоря так, она прекрасно знала, что ей позарез необходимо выпить, и боролась с этим искушением. Бросив на Эдвина ласковый взгляд, Адель прибавила: – Я не хотела тебя обижать. Ты уж меня прости, пожалуйста, дорогой.

– Ты ни в чем передо мной не виновата, мамочка! – воскликнул Эдвин, с нежностью поглядев на мать. – Разве я не понимаю, насколько тяжелым был для тебя этот разговор. Это ты должна меня извинить, что тебе пришлось заниматься всей этой историей.

Дверь библиотеки отворилась – и в комнате появился Джеральд в сопровождении конюха.

– Пока мы шли из конюшни, – начал Джеральд прежним саркастическим тоном, в котором сквозила его обычная дерзость, – я постарался растолковать нашему конюху насчет бедной собачки, попавшей в капкан, и насчет твоей обеспокоенности ее судьбой, дорогая мама.

Поднявшись с дивана, Адель окинула вошедших ледяным взглядом:

– Понимаю. – Она повернулась к конюху и спросила: – Я надеюсь, вы знаете, как обращаться с капканами, и сумеете без особого труда освободить собаку? Прошу вас сейчас же отправиться туда и сделать это.

– Не очень-то я и знаю, мэм, – пробормотал конюх. – И хозяин тоже, наверно, не будет доволен. Не женское это дело, мэм. А ловушки у него опасные, я ему раньше это говорил. Обязательно какая-нибудь беда приключиться может. Вот и приключилась, значит. Лучше бы старые ставить, а не эти новомодные штукенции.

– Совершенно с вами согласна. Но поскольку, похоже, на данный момент вы единственный человек, кто все-таки может с ними обращаться, я прошу вас выполнить мою просьбу – и немедленно. А что касается хозяина, то я сама с ним поговорю, об этом вы не беспокойтесь, – успокоила конюха Адель. – Скорей всего, собака не умерла. Она еще жива и мучается. Поэтому, прошу вас, отправляйтесь побыстрее. Если окажется, что собака все-таки умерла, похороните ее. Если она еще жива и, по вашему мнению, сможет выздороветь, то, пожалуйста, перенесите ее сюда и позаботьтесь о ней. Ну а если нет, то пристрелите беднягу и похороните на вересковой пустоши.

Адель с яростью уставилась на замешкавшегося в дверях конюха.

– Чего вы ждете?! – вскричала она. – Я же сказала, чтобы вы отправлялись сию минуту! С вами пойдет Джеральд. По возвращении он все мне подробно расскажет, – закончила Адель, чувствуя, что нервы ее на пределе.

– Да, мам, но все-таки... – возмутился Джеральд, – зачем отправлять меня в качестве сопровождающего? Конюх вполне способен справиться с этим делом и сам, без моей помощи.

– Не увиливай! Делай, как тебе говорят! – заявила Адель решительным тоном.

Увидев в глазах матери непреклонность, Джеральд пожал плечами и обратился к конюху:

– Что ж, тогда пошли, любезный.

Оба вышли из комнаты, не произнеся больше ни слова.

Снова опустившись на диван, Адель задумчиво уставилась на огонь в камине. „Странно, – думала она, – людские страдания оставляют меня безразличной, а вот мучения животного, наоборот, неизменно причиняют моей душе боль”.

Тем временем Эмма принесла ей воды.

– Не волнуйтесь, мэм. Они все сделают так, как вы распорядились.

– Хочешь, мама, я провожу тебя наверх? – спросил Эдвин. – Тебе надо бы немного отдохнуть, прежде чем начать переодеваться к вечернему приему.

– Спасибо, милый. Ты совершенно прав, – благодарно поглядела на сына миссис Фарли.

Она чувствовала, что находится явно на пределе своих сил. Общение с Джеральдом сделало свое дело, и от ее энергии почти ничего не оставалось. А ведь ей еще предстоял вечер – нагрузка не менее тяжелая. К нему надо было подготовиться как следует, чтобы быть в полной боевой форме. Сейчас ей больше всего на свете хотелось одного: поскорее оказаться у себя наверху в уютной, обволакивающей своим теплом постели наедине с бутылкой, которая наверняка поможет ей погрузиться в недоступный для других внутренний мир.

Адель порывисто вскочила с дивана, сын подхватил ее под руку, и они молча вышли из комнаты.

Мать и сын медленно поднимались по лестнице, в то время как Эмма, как и положено верной служанке, следовала за ними на почтительном расстоянии. Как можно незаметнее Эмма постаралась подать Эдвину знак, что ей требуется с ним переговорить. Извинившись перед матерью, он осторожно выпустил ее руку и поспешил следом за девушкой, которая уже ждала его в гостиной.

– В чем дело, Эмма? – спросил он, охваченный недобрыми предчувствиями, лишь усугублявшимися тревожным выражением на лице горничной.

– Не оставляйте свою мать одну, мастер Эдвин, – мягко предупредила его Эмма. – Не могли бы вы немного задержаться и почитать ей вслух или просто поговорить с нею о чем-нибудь, пока я не переоденусь сама и не приду, чтобы помочь переодеться своей госпоже?

– О чем речь, конечно! А ты не думаешь, Эмма, что было бы лучше, если б мама немного подремала? – спросил Эдвин. – Пусть она побудет одна.

– Нельзя ей быть одной! В этом-то все и дело. Она станет волноваться, ведь она так нервничает из-за этого дурацкого ужина. Спать она все равно не будет, помяните мое слово. Она уже днем хорошо выспалась. Просто посидите рядом с ней. Пусть она хоть на время отвлечется от своих мыслей о вечернем приеме. А я обернусь в два счета и сменю вас Мне надо помочь ей с прической.

Эдвин одобрительно кивнул головой.

– Да, Эмма, ты совершенно права. Она, правда, очень беспокоится и так легко теряет над собой контроль. – Он непроизвольно протянул руку и коснулся Эмминого плеча. – Огромное тебе спасибо, Эмма, ты так заботишься о моей маме. Поверь, для меня это крайне важно, – заключил он с такой подкупающей искренностью, светившейся в его добрых и мягких глазах, что сомневаться в ней не приходилось.

Эмма посмотрела на Эдвина: какой же он высокий для своего возраста и какой добрый! Благодарность юноши наполнила ее сердце гордостью.

– Как любезно с вашей стороны говорить такое, мастер Эдвин! Я стараюсь изо всех сил! – воскликнула она, вся светясь от счастья.

Эммино лицо озарилось улыбкой. То была одна из самых ослепительных улыбок, когда-либо озарявших ее лицо. Казалось, от этой улыбки в комнате, наполненной тусклым светом умирающего дня, стало даже светлее. А от ее глаз, широко распахнутых и обращенных кверху, таких поразительно зеленых, нельзя было оторваться.

„Боже, да она же просто красавица!” – на какой-то миг Эдвин буквально онемел и ослеп, сраженный наповал исходившим от Эммы сиянием, очаровательной улыбкой и этими потрясающе изумрудными глазами.

Глазами, полными живого ума, открытости и невинности. Глазами, смотревшими на него не мигая и с такой неподдельной доверчивостью.

„Как же случилось, что до сих пор я ни разу не замечал ее красоты! – подумал он в изумлении. – От нее невозможно отвести взор!”

Сердце юноши екнуло и сжалось, и на Эдвина нахлынуло никогда не ведомое им прежде чувство такой силы, что он был не в состоянии понять его. Молодые люди продолжали глядеть друг на друга, словно загипнотизированные. Ни один из них не осмеливался нарушить явно затягивающегося молчания. Молчания, столь насыщенного эмоциями, что казалось, воздух вокруг них пульсирует.

Сейчас они были подобны двум окаменевшим изваяниям, навечно застывшим во времени. Лицо Эдвина покрывала матовая бледность, скулы на его лице стали особенно заметны. Его светлые глаза отмечали каждую черточку лица девушки, словно пытаясь запечатлеть их в своей памяти навсегда. На шее и лице Эммы начал выступать легкий румянец, бледно-розовые губы слегка приоткрылись от удивления. Ее поражал этот напряженный взгляд на лице Эдвина, в сердце ее стало закрадываться беспокойство. Сияние, так поразившее Эдвина вначале, угасло. Именно тогда, каким-то глубинным чувством, сам еще не осознавая этого, Эдвин догадался: с ним только что произошло нечто чрезвычайно важное, хотя объяснить это „нечто” он не мог. По-юношески неопытный, он не отдавал себе отчета в том, что видит перед собою ту единственную женщину, которую ему суждено по-настоящему любить. Женщину, чей образ судьба уготовит ему пронести в своем сердце до конца дней. Ту, чье имя он произнесет со страстной мольбой, уже лежа на смертном одре, перед тем как предстать перед Всевышним.

74
{"b":"453","o":1}