ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Как же он не понимал раньше! Ведь печаль, которую он все это время видел в ее глазах, вовсе не была печалью в прямом смысле слова. Нет, то было совсем иное. Теперь ему стало совершенно ясно, что именно: страсть, доставлявшая ей столько мучений, неприкрытое желание – отдаться ему! Итак, сомнений не было. В душе его поднялась волна радости. Склонившись над запрокинутой головой, Адам поцеловал Оливию с такой неистовостью, что ее зубы царапнули по его губам. Ее руки обвились вокруг его шеи, коснулись его затылка, плеч, спины, все сильнее и настойчивее прижимая его. Адам мог слышать, как бьется ее сердце; все ее тело сотрясала дрожь – впрочем, как и его самого.

Оливия чуть шевельнулась в его объятиях, и он почувствовал прохладное уверенное прикосновение ее рук на своей обнаженной груди. Адам осыпал поцелуями ее волосы, лицо, шею, не переставая все это время произносить вслух ее имя, называя своей любимой, дорогой, единственной. Он говорил ей то, что до сих пор никогда не говорил ни одной женщине, а в ответ слышал те же ласковые слова: голос ее дрожал от переполнявшей Оливию страсти – и это еще сильнее распаляло его собственное желание.

Резким движением Адам заставил себя отшатнуться от Оливии и встать. В ее застывших глазах стоял немой вопрос. Лицо его исказилось страстью, глаза сверкали, все его тело сотрясалось от необузданного желания. Возвышаясь над ней, он притягивал ее к себе как магнит, а она все не могла отвести от него свой завороженный взгляд.

Адам Фарли чувствовал, что больше не в состоянии сдерживать свои порывы. Его желание было, казалось, неодолимым: взыгравшая в нем после долгих лет добровольного воздержания чувственность усугублялась трепетом ответного желания, которое он ощутил у Оливии, и воздействием выпитого бренди.

И вот, не проронив ни единого слова, он взял Оливию на руки и понес через всю комнату к алькову, где стояла ее кровать.

Оливия всем телом прижималась к нему, крепко обвивая его шею руками, уткнувшись лицом в мягкие завитки волос на затылке. Ее ноздри вдыхали слабые запахи табака, бренди, одеколона „Герлен", запахи, слившиеся для нее в один-единственный запах – запах мужчины. Она слышала, как стучало его сердце. Так же громко, как и ее собственное. Оливия еще сильнее прижалась к Адаму.

Все ее былые принципы, все ее строгие правила, которых она придерживалась всю свою жизнь, окончательно рассыпались. Все они были сметены лавиной их страсти и необыкновенного влечения друг к другу.

Подавлявшиеся долгими годами чувства наконец-то вырвались наружу. Ни сдерживать их, ни раздумывать над тем, что она делает, она уже больше не могла. Ведь ее держал в своих объятиях единственный мужчина, которого она по-настоящему любила. Адам был тем человеком, которому, в сущности, она принадлежала с самого начала, с того самого дня, когда она его встретила. И только одно это имело сейчас значение для Оливии.

„Я не должен, не должен делать этого! – лихорадочно думал Адам. – Ведь это сестра моей жены! Религиозные правила, мое воспитание, кодекс чести – все противоречит тому, что я собираюсь сделать. Нет, нет, я не должен, не имею права так поступать! Это плохо, недостойно...”

Его внутренний голос оказался сильнее любых доводов.

„Я не отступлюсь от нее, черт меня побери!”

... Адам бережно опустил Оливию на кровать. Ее голова покоилась теперь на высоких подушках. Глаза Оливии, не отрываясь, смотрели на него. Лицо по-прежнему покрывала бледность, дыхание было прерывистым и напряженным.

Присев на край постели, Адам склонился к Оливии. Осторожно дотронувшись до ее шеи, он расстегнул ожерелье, а затем, так же осторожно, вынул из ушей сапфировые серьги. И то и другое он аккуратно положил на стоявшую рядом тумбочку. Потом нежно склонился над ней и долго, страстно целовал ее.

И вдруг, как-то странно усмехнувшись, вскочил на ноги и быстрым шагом направился к двери.

В эту минуту он услышал за спиной сдавленный крик. Адам обернулся и посмотрел на Оливию. Он увидел в этом любимом лице боль и замешательство. В глазах ее застыл немой ужас.

– Я ждала тебя целых двадцать лет, – прошептала Оливия со стоном. – Это же половина моей жизни, Адам Фарли! Скажи, ведь ты не уйдешь сейчас?!

– Нет, – твердо покачал головой Адам. – Я не уйду, дорогая. Теперь уже никогда!

Он не мог отвести взгляда от ее лица. Одной рукой закрывая дверь на ключ, другой – он принялся расстегивать сапфировые запонки на манжетах своей рубашки.

19

Эмма сидела за столом на кухне в усадьбе Фарли. Она пришивала белый кружевной воротничок к шелковой блузке, подаренной ей Оливией Уэйнрайт вместе с темно-зеленым хлопчатобумажным платьем и ярко-красной шерстяной шалью плотной вязки. Эти обновки были очень кстати при ее скудном гардеробе, и самые добрые чувства к Оливии Уэйнрайт переполняли сердце Эммы.

В просторной кухне было тепло и уютно. В очаге весело потрескивал огонь, лучи солнца лились сквозь сверкающие стекла окон, и вся кухня была наполнена ярким солнечным светом. Начищенная медная посуда сияла, отражая солнечные блики, и даже пол, выложенный каменными плитами, казался в свете солнца золотым. Было воскресенье, и все дышало покоем и умиротворением. Мергатройд только что уехал в Падси к своей сестре, а горничная Энни в столовой наверху накрывала стол к обеду, следуя указаниям Эммы. Огонь гудел и рвался в камине, и с его треском почти сливалось похрапывание пышнотелой миссис Тернер. Кухарка дремала у огня, развалившись на стуле; ее колпак съехал набок, а высокая грудь умиротворенно поднималась и опускалась в такт ее спокойным снам. Тишину нарушали только тиканье часов и шум ветра, рвущегося в окна. Несмотря на солнце и ясное, лазурно-голубое небо, на улице бушевала настоящая апрельская вьюга.

Эмма разгладила блузку и, подняв ее перед собой, стала рассматривать. У девушки был тонкий вкус и проницательный взор, ей хватило беглого взгляда, чтобы понять, насколько вещь элегантна. Почти совсем не ношенная и такого прелестного голубого цвета. „Как небо за окном и как мамины глаза”, – подумала она и решила подарить блузку маме, когда вернется домой на выходные. Сердце Эммы наполнилось невыразимой радостью при мысли, что она сможет подарить матери такую прелесть, и ее обычно строгое лицо вдруг озарилось восторженной улыбкой. Она взяла кружевную манжетку и принялась аккуратно пришивать ее к пышному длинному рукаву, а в мыслях она перенеслась в Лидс, к своему Плану с большой буквы.

Неожиданно дверь кухни с улицы так резко распахнулась, с таким шумом и треском, что Эмма вздрогнула. Она подождала немного, глядя на дверь, и решила, что это сильный порыв ветра открыл ее. Девушка собралась было закрыть дверь, как вдруг из-за косяка показалось радостное лицо. Черные кудри трепетали на ветру, в сияющих над смуглыми щеками глазах весело плясали искры, а большой рот растянулся в озорной улыбке.

– Я думаю, вы не прогоните озябшего бродягу в этот ненастный день? – В его речи слышались певучий ирландский акцент, смех и неистребимая любовь к жизни. – И уж чашку-то чая, я надеюсь, вы мне предложите.

– Блэки! – вскрикнула Эмма, совсем забыв о блаженно спящей миссис Тернер. Девушка вскочила и побежала к двери, юбка развевалась вокруг ее стройных ног; лицо ее расцвело в улыбке. Огромный Блэки протиснулся в дверь и в три прыжка спустился со ступенек. Он подхватил Эмму своими сильными руками, закружил ее так, что кухня завертелась у нее перед глазами, и затем осторожно поставил на ноги. Нежно поддерживая девушку, он отступил на шаг и принялся внимательно ее рассматривать.

– Каждый раз, как я вижу тебя, ты все хорошеешь и хорошеешь, крошка, – воскликнул он. – Я думаю, что ты самая прелестная девушка во всей Англии, ей-богу, так оно и есть.

Эмма мило зарделась.

– Ах, Блэки, ты просто дразнишь меня. Перестань глупить. – Девушка сказала это довольно резко, но вся она светилась от удовольствия.

Шум, суета и внезапная суматоха разбудили кухарку. Она выпрямилась на стуле, протирая глаза и моргая, совершенно сбитая с толку.

85
{"b":"453","o":1}