ЛитМир - Электронная Библиотека

Имя замерло на его губах, и контакт был окончательно разорван. Его члены стали оплавляться, подобно воску, начиная с концов, пока не осталась лишь смутная и влажная форма в состоянии левитации. Короткий шквал ветра, и последние капли, свидетельствовавшие о присутствии фениксийца, мягко разбились о воду.

Шестэн поймал себя на том, что дрожит. Он глубоко вздохнул, чтобы прогнать смятение, и заставил себя упомянуть, внизу пергаментной страницы, об уходе Грезеля. Краткое и мучительное явление фениксийца произвело заметное впечатление на присутствующих Сосредоточенно отцы закрывали дверь, распахнутую для Харонии. Рассеялся неприятный запах, витавший короткое время над обителью, и вступила в свои права умиротворяющая атмосфера, обычная для монастыря. Отцы открыли глаза, и Каладр старейшины, старика с большими топазовыми глазами, был первым, кто нарушил молчание:

– Он пока в состоянии нам помочь.

– Нам не следовало бы его отпускать.

– Вы недооцениваете его воспитание.

– Он прав. Грезель был подготовлен к этому.

– Но он истощен.

– И развращен…

– Нет. Желчь ничего не знает.

Шестэн силился понять логику влияния Желчи на фениксийца. Он знал, что находящиеся в Харонии мощи Хранителей оказывали непрерывное воздействие на харонцев, и, чтобы ускользнуть от этой власти, Грезель использовал галлюциногенные свойства Черных Терний. Однако его тело понемногу привыкало к наркотику, и эта безжалостная привычка была его приговором. Если бы Черные Тернии оказались не в состоянии и впредь подавлять влияние Желчи, ой забыл бы свои истоки и свое предназначение, став истинным харонцем. Скриптор хотел уйти от всех этих вопросов, нарушавших покой его души, но ему уже не удавалось отвернуться от судеб короля и его сына Януэля.

Устремив в неведомую даль взор, настоятель нежно поглаживал костлявой рукой своего Хранителя. Лежавшая на нем ответственность выходила далеко за пределы тесной ограды этого монастыря. Многими годами ранее он согласился исполнять у Волн исключительно важную роль и предоставить все средства общины на службу Грезелю. Но случилось так, что отец Януэля допустил ошибку. Он сам отвел сына к фениксийцам, однако не мог себе вообразить, что Януэль станет избранником императора Грифонов и ему поручат провести Возрождение имперского Феникса. Эта неожиданная милость расстроила столь тщательно подготовленный Волнами план и даже попросту чуть не сорвала его. И теперь было необходимо, чтобы юный Януэль как можно скорее прибыл в монастырь, для того чтобы научиться правильно пользоваться своей властью.

Это место должно было стать последней ступенью его образования. Именно здесь он сумел бы понять, как помочь возродить Фениксов из пепла, окружающего Харонию. Однако его отец недавно напомнил, насколько время работает им во вред. Наследственность наделила этого ребенка добротой, создала человека, призванного трудиться во имя жизни. Ничто не приготовило его к встрече с ядом, который тайно разъедает его изнутри, с Желчью, которая понемногу отворяет врата самым темным побуждениям. Безусловно, от этого должно было возрасти и его могущество, поскольку мальчику становилось бы все легче и легче высвобождать Желчь, которую нес в себе каждый Хранитель.

В его руках Фениксы могли бы стать абсолютным оружием, огненной армией, которая смела бы Харонию навсегда. Но никто не мог и подумать о том, что мальчик окажется предоставлен самому себе. Вначале одни лишь отцы настоятели были вправе открыть ему тайны могущества Желчи. Случай распорядился этим иначе. Януэль должен был найти в себе самом силу, необходимую для противостояния Желчи, и прибыть в монастырь прежде, чем станет слишком поздно.

«Помочь мальчику добраться сюда, научить его укрощать Желчь, затем открыть ему ворота Харонии», – мысленно подвел итог настоятель. По его расчетам, оставалось слишком мало шансов, чтобы достигнуть этого, и он чувствовал, как колеблется его вера. Была ли еще возможность вдохнуть смысл в жертвоприношение Волн? С недавних пор, погружаясь в молитву, он ждал от Каладров знака, чтобы понять, не грешит ли он гордыней, не стал ли он слишком стар для того, чтобы ввязаться в такое страшное противостояние. Быть может, им всем просто следовало всецело посвятить себя больным, которые приходят в монастырь с надеждой на излечение. Посвятить себя до последнего вздоха этим незнакомцам, пока наконец Темные Тропы не отыщут способ прорваться в горы Каладрии…

Он был не в силах принять подобное решение и отказаться от надежды, сколь бы она ни была ничтожна, увидеть крушение Харонии.

Ведь он всякому больному старался внушить надежду, каков бы ни был его недуг. Он никогда не смирялся со смертью тех, кого доверяла ему судьба. Каждая агония истязала его сознание, как удары хлыста, при виде тела, укрытого простыней и преданного земле, у него сжималось сердце, и с каждым годом его сны становились все более тяжкими и жестокими. И все же там, в этих снах, был свет вдали, мерцала искра, сравнимая по интенсивности со всеми жизнями, которые в прошлом ему удалось спасти. С недавних пор он различал ее, подобную спасительному факелу в лабиринте его кошмаров. Конечно, ему никогда не удавалось дойти до нее, но он все же к ней приближался и в свечении этого факела отчетливо видел человека. Человек был так мал, что его можно было принять за ребенка.

Он не сомневался, что это видение Каладры Истоков посылали в ответ на его молитвы, что это и был ожидаемый знак и что это послание, с виду столь простое, повелевало ему сделать невозможное ради спасения Сына Волны и указать ему путь в королевство мертвых, которое он призван разрушить.

Он погрузил пальцы в шелковистые перья Хранителя в поисках живительного тепла. Уловив тревогу своего хозяина, птица послала через горло змеи эликсир, который, смешавшись со слюной настоятеля, мог Утолить его печаль. Отец почувствовал, как раздвоенный язычок нащупал его нёбо и затем опустил ему на язык несколько капель драгоценной влаги.

Эффект немедленно дал о себе знать. Старик тотчас ощутил, как напряжение слабеет, как выравнивается биение его сердца. Он подождал немного и вновь взял слово, следуя обычаю, ибо он был единственным, кто мог, в силу своего сана, и начинать, и заканчивать обмен мнениями в кругу отцов:

– Он упомянул властителя Арнхема.

– Командующий Темными Тропами в Химерии.

– В Северной Химерии. Это страшный человек.

– Это из-за него мы потеряли Энемт. Упоминание Энемта вызывало в воображении Шестэна картину события, забыть которое он не в силах постоянно: в течение одной зловещей ночи Арнхем стер с лица земли этот гостеприимный монастырь. Помимо своих собственных воспоминаний об этом эпизоде Шестэн хранил в памяти ужасающие рассказы миссионеров, которые обнаружили следы этой бойни. Властитель Арнхем заставил монахов убить и съесть своих Каладров, а потом запер вместе со всеми их пациентами в капелле и превратил ее в пылающий костер. Позже в Каладрию были доставлены из Энемта лишь почерневшие скелеты жертв.

– Он поведет наставников, – продолжил один из отцов.

– Кто они?

– Они обучали Януэля в то время, когда он был возле своей матери.

– Рядом с ней, на полях сражений.

– Воины… Есть основания для беспокойства?

– Да.

– Уточните.

– Они могут, вспомнив прошлое, с выгодой использовать слабости Януэля.

– Януэль не воин. О каких слабостях вы говорите?

– О слабостях нравственных и духовных.

– Но они харонцы. Сын Волны не позволит себя одурачить.

– Да, он же не попался на удочку Силдину.

– Потому что вмешался Грезель… Настоятель приказал всем замолчать. Рука Шестэна замерла, и он подумал о недавнем явлении фениксийца. Узы, соединяющие отца с сыном, подавили волю короля и заставили его искать убежища среди Черных Терний в то самое время, когда Темная Тропа уже вгрызалась в Башню фениксийцев Альдаранша. Освобожденный снадобьем, дух Грезеля скользнул по стопам Силдина и, пользуясь своей властью, ослабил его оборону, чтобы тот не смог противостоять пламени Феникса, охранявшего Януэля.

22
{"b":"458","o":1}