ЛитМир - Электронная Библиотека

— Ты-то с ними столкуешься, — сказал я. — А кстати, никто не упоминал про отца мальчика? Он существует?

— Ты не знаешь девиц Тэйта?

— Нет. Я только проезжал через Ручей Опоссума.

— Значит, ты проезжал через него слишком быстро, — сказал доктор, ухмыляясь. — При всем при том они неплохие девчонки, — добавил он задумчиво. — Они мне по-своему нравятся. Двое из них даже состоят в законном браке.

Мы все еще неслись через жаркие зеленые тени, оставив далеко позади центры цивилизации вроде Ньюхейла, и наконец в отдаленном ущелье впереди увидели пасущееся на склоне немногочисленное худосочное стадо, а затем и сам поселок Ручей Опоссума.

В нем было четыре старых дома, расположенных вдоль берега ручья. На одном висела вывеска: «Бакалея», — и рядом горел газовый фонарь. На крылечке сидели два старика.

— Тэйты, — сказал доктор, глядя вперед, — живут не в самом поселке, а дальше.

Еще два поворота дороги, которая превратилась теперь в тропинку с двумя колеями, привели нас к деревенскому почтовому ящику с надписью «Тэйт». Дом, стоящий позади него, основательно обветшал, но в большинстве окон имелись стекла. Только труба наполовину обвалилась. Гнилые доски обшивки были залатаны кусками толя. В углу двора женщина стирала белье в старой оцинкованной лохани. На коньке крыши торчала телевизионная антенна. В загончике, справа от входной двери, похрюкивала свинья с поросятами, а сзади располагался амбар. Сквозь деревья виднелись хижина, обитая толем, и неказистый сарай — возможно, это были дома замужних дочерей. Сидевший в качалке на крыльце старик уставился на нас, и старая собака, лежавшая у его ног, тяжело поднялась и залаяла.

Мне хорошо известны семьи, подобные Тэйтам. Они заготавливают зерна ровно столько, чтобы хватило на прокорм свиньям, и срывают плодов не больше, чем чтобы съесть их за один раз. Молодые зарабатывают главный образом пушным промыслом во время охотничьего сезона, а старики — продавая лунный свет. Теперь у них есть электричество, и они могут позволить себе радио и даже телевизор. Горожане считают их ленивыми и неумелыми. На самом деле такая беззаботная жизнь им нравится, заниматься же тяжелой работой им, напротив, неинтересно — работа мешает им наслаждаться жизнью.

Наш фургончик въехал во двор и остановился. Собаки, дети и взрослые сейчас же заволновались.

— Вот он, — сказал мне доктор под их шумный галдеж и хлопанье дверьми. — Тощий малыш с рыжими волосами, спускается со ступенек.

Мальчик был действительно странный. У остальных Тэйтов волосы были прямые, светло-каштановые или же золотистые. Его волосы были густые и курчавые, и их рыжий цвет имел еще какой-то оттенок. В лучах солнца можно было даже сказать, что серебряный. У Тэйтов были голубые глаза. Его глаза были цвета меди. И я понял, что имел в виду Джим Боссерт, говоря про цвет его кожи. Тэйты были красивые и загорелые, и он тоже, но это была другая красота, другой оттенок загара.

Он был еще маленький. По сравнению с прочими детьми Тэйтов, мускулистыми и ширококостными, походка у него была легкая, уверенная и грациозная не по-детски; он выглядел как газель среди молодых коз. У него была узкая голова и высокий череп, глаза серьезные и не по летам умные. Только в линии рта было нечто детское, застенчивое и мягкое.

Мы вылезли из машины. Ребятишки — их было не меньше дюжины — остановились, как по команде, и начали изучать свои босые ноги. Женщина отошла от лохани, вытирая руки юбкой. Из дома показались несколько женщин.

Маленький мальчик остался около ступенек. Рука его была теперь в руке миловидной девушки. Судя по описанию Боссерта, это и была его мать. Возрастом чуть больше девятнадцати, красивая, с высокой грудью и широкими бедрами, она была одета в узкие джинсы и мужскую рубашку, в сандалии на босу ногу, и пучок светлых волос свисал ей на спину.

Доктор обратился ко всем, представив меня как друга из города. Они были вежливы, но настороженны.

— Я хочу поговорить с Салли, — сказал он, и мы переместились к крыльцу.

Я старался не глядеть на мальчика, чтобы блеском глаз не выдать своего интереса. Доктор был несдержан и прямодушен, и это могло помешать. Я чувствовал, как мурашки побежали у меня по коже, когда я придвинулся ближе к мальчику, — отчасти от возбуждения, отчасти от ощущения, что это существо, отличное от меня, другой биологический вид. На лбу у ребенка красовался темный синяк, и я вспомнил, что другие дети побили его. Не было ли причиной их возмущения его отличие от них? Неужели они чувствовали это отличие без анализа крови и рентгена?

Мутация. Странное слово. Еще более странно, что она проявилась здесь, в этих местах. Ребенок уставился на меня, и июльское солнце холодком обдало мне спину.

Доктор заговорил с Салли, и она улыбнулась. У нее была честная дружелюбная улыбка. Рот ее был широким и откровенно чувственным. Она выглядела неприхотливой и притягивала, как летняя лужайка. Интересно, что за странная причуда генетики сделала ее основательницей совершенно иной расы?

Доктор сказал:

— Это и есть тот мальчик, которого вы привозили в больницу?

— Да, — сказала она, — но теперь ему лучше. Доктор наклонился и заговорил с мальчиком.

— Ну, — сказал он, — а как же тебя зовут, молодой человек?

— Звать Билли, — серьезно ответил он дискантом, который звучал приятно, словно звенящие вдали колокольчики. — Билли Тэйт.

Женщина, отошедшая от лохани, сказала с нескрываемой неприязнью:

— И вовсе он никакой не Тэйт.

Она представилась как миссис Тэйт и была, очевидно, матерью и бабушкой этого многочисленного выводка. У нее недоставало большей части зубов, а на голове неопрятно торчали седые волосы. Доктор не обратил на ее слова внимания.

— Как поживаешь, Билли Тэйт? — спросил он. — И откуда у тебя такие славные рыжие волосики?

— От его папочки, — сердито сказала миссис Тэйт. — Оттуда же, откуда у него эта воровская походка и желтые глаза, как у паршивой собаки. Вот что я вам скажу, доктор: если увидите человека, похожего на этого мальчишку, скажите ему, чтобы он явился и забрал свое добро.

Гром, прогремевший на покрытой облаками вершине Оленьего Рога, прозвучал аккомпанементом, идеально подходящим к ее словам. Словно это раздался зловещий смех Бога.

Салли спрыгнула с крыльца и схватила мальчика на руки.

Я посмотрел на доктора, он посмотрел на меня, а Салли Тэйт закричала на свою мать:

— Нечего своим грязным языком болтать о моем ребенке!

— Так нельзя говорить с ма, — сказала одна из старших сестер. — Ведь она же права.

— А! — сказала Салли. — Ты так думаешь? — Она повернулась к доктору, щеки ее стали белыми, глаза горели. — Они натравливают своих детей на моего ребенка, доктор, и знаете почему? Завидуют. Мы у них в печенках сидим, потому что у них у всех дети — большие неуклюжие увальни, которые только и умеют, что жрать, и такие же прожорливые мужья, которые с ними обращаются как со свиньями.

Гнев ее в момент достиг апогея; было ясно — эта ссора продолжается давно, возможно с тех пор, как родился ребенок.

А может быть, даже раньше, судя по тому, что она сказала потом.

— Завидуете, — сказала она своим сестрам, обнажая зубы. — Да уж, каждая из вас просто из кожи лезла, чтобы попасться ему на глаза, но на сеновал он позвал меня. Меня! И если он когда-нибудь вернется, то спать будет со мной и так часто и долго, как он этого захочет. И пусть кто-нибудь только попробует сказать что-нибудь плохое о нем или о ребенке!

— Вы говорите, — произнес доктор, не обращаясь ни к кому в отдельности, — что мальчик очень похож на своего отца?

— Точная копия, — нежно ответила Салли, целуя рыжие локоны с таким странным серебристым оттенком. — Конечно, хотелось бы снова увидеть этого человека, плевать мне, что они там говорят, доктор. Я вам скажу, он был красивый.

— Красивый тот, кто поступает красиво, — пояснила миссис Тэйт. — Нехороший он был, я сразу поняла, как его увидела.

— Что ты, ма, — сказал мистер Тэйт, — да ты у него из рук ела! — Смеясь, он повернулся к доктору Каллендеру: — Она бы сама на сеновал с ним пошла, если бы он ее попросил, факт! Разве не так, Гарри?

2
{"b":"4667","o":1}