1
2
3
...
15
16
17
...
23

Она притаилась за выступом стены и ждала уже с полчаса… Она не хотела раньше времени бить тревогу. Если ее приятель-сторож хватил лишнего, он получит нагоняй. Другое дело, если бы она выследила какого-нибудь беглеца. Это сильно возвысило бы ее в глазах начальства. Одному санитару, предотвратившему побег, дали, например, внеочередной отпуск. Четырнадцать дней. С сохранением содержания.

Итак, она хотела действовать наверняка.

Наконец она увидела, как судья крадучись прошел в комнату.

В то время как он потирал руки, довольный тем, что все шло как нельзя лучше, она тихонько поднялась наверх и доложила санитарам.

Густав весело толкал перед собой коляску с Марлен и только из осторожности не насвистывал; он уже подкатил ее к выходу и хотел отворить дверь со словами «Сезам, откройся», как вдруг его жестко схватили за плечо.

– Ага, дед, попался! Тебе, видно, надоело ноги таскать, ты лежать захотел!

У Густава сердце оборвалось. Это конец. Ни о каком новом побеге теперь и думать нечего. Рухнула последняя надежда. Его ждут уколы, парализующие движения, медленное угасание… Есть ли смысл сопротивляться? – пронеслось в его сознании. Их двое, молодых крепких мужчин, третья – сестра. Он – стар, слаб, куда ему тягаться с ними. Это он когда-то был виртуозом в фехтовании на шпагах…

Они еще не знали, что там. в коридоре, моя мать и Хедвиг. Те двигались медленнее и отстали от Густава. Услышав шум, мать притаилась за углом и стала выжидать…

Хотя Густав не пытался сопротивляться, один из санитаров ударил его в правую почку. Он свалился на пол. Санитар нанес ему еще удар в подложечную впадину. Густав зашелся кашлем и рвотой.

– Это уж лишнее, – прошипела сестра. Марлен потеряла сознание.

Они заставили Густава вытереть блевотину. Потом подхватили его под мышки и поволокли в карцер. Сестра осталась у двери.

Мать собралась с духом и, толкая коляску, во весь опор устремилась к выходу. Надо пробежать только 500 метров! Там, за воротами, спасение.

Сестра бросилась наперерез матери, загородив дорогу. Мать с размаху влепила ей две увесистые пощечины – куда увесистее тех, что доставались когда-то мне. «Не тронь, мучительница!» – крикнула она и, с силой толкнув коляску, ринулась в дверь. Сестра стояла как вкопанная и тупо смотрела ей вслед. Выкатив коляску во двор, мать свернула в сторону от гравийной дорожки и устремилась прямо через лужайку к кустам. Оттуда было всего сто метров до ворот.

Сестра, опомнившись, испустила дикий вопль. Не прошло и минуты, как в конусе света, падавшем из раскрытой двери в сад, возникли фигуры двоих санитаров. Они стали всматриваться в темноту.

– Карманные фонарики! – выругался один.

Тут выскочил третий санитар – не лучше ли теперь сказать: охотник? Один помчался без фонарика наугад по гравийной дорожке.

– Вое равно не уйдешь, старая ведьма! – кричал он. Второй санитар уже выбежал с фонариком и стал светить на лужайку в сторону тополей.

Мать бежала что есть силы.

– О Хедвиг, если бы не твои ноги, мы могли бы еще успеть…

– Беги одна, беги, пока они не сделали с тобой то же, что со мной.

Быть может, мать и обольстилась на миг этой мыслью – и кто бы мог ее упрекнуть? Но она бежала и толкала перед собой коляску. Луч карманного фонарика шарил по лужайке, метался в темноте и вот-вот мог настигнуть их… Ворота еще были открыты. Санитары впопыхах, видно, не заметили, что они вообще были открыты.

Мать и Хедвиг достигли кустов. Тут они могли уже не опасаться фонарика. Они остановились передохнуть. Матери надо было собраться с последними силами, чтобы преодолеть остаток пути. Вдруг она увидела санитаров – все трое теперь бежали через лужайку к воротам. Сейчас они, конечно, увидят, что ворота открыты.

Мать рванулась с места. Последний шанс. Все или ничего!

– Вот она!

Луч света полоснул ее. Она налегала изо всех сил. Санитары бежали втрое быстрее моей матери, но они еще намного отставали от нее.

– На помощь! Убийцы! – заголосила Хедвиг.

До ворот оставалось всего каких-нибудь пятьдесят метров, не больше. Вдруг застопорилось колесо. Раздался щелчок. Коляска резко накренилась, и Хедвиг вывалилась на дорожку. Мать споткнулась об опрокинувшуюся коляску и рухнула на нее всем телом. Колесо соскочило с оси.

– Вот дьявол! – вскричала мать, и это слово исторглось из ее губ, наверное, первый раз в жизни.

– Ворота! – заорал санитар. Сестра пустилась бежать к дому, чтобы нажать на кнопку.

– Вставай! – Санитар схватил мать за руку.

– Чтобы провалиться вам всем вместе с вашими допотопными драндулетами! – в исступлении крикнула мать, плача слезами злобы и отчаяния.

Перед воротами уже стояли Франц, Иоганнес и Хильде.

Франц рванулся вперед.

– Я покажу вам, свиньи!

Ворота закрылись перед самым его носом.

Побег не состоялся.

В то время как Хедвиг и мать волокли по двору

к дому, Франц кричал:

– Мы вас освободим! Мы вас всех освободим! Свобода для всех стариков! Свобода!

24

Я был настолько поглощен делами журнала, что упустил из виду мать; я понятия не имел, что с ней. Тем более не знал, что она находится в доме престарелых.

Франц на другой же день отправился ко мне, чтобы Рассказать о случившемся. Но я в ту ночь караулил фургоны и, когда утром вернулся домой, отключил звонок и завалился спать. Следующую ночь я провел во дворе другого дома престарелых. И мне повезло. В этот раз я снарядился куда лучше: взял с собой два литра чая с ромом, рукавицы – во избежание порезов о стеклянные шипы, стул, шерстяное одеяло и шапку.

Я как раз попивал чай, сидя в кустах на своем стуле, когда во двор въехал грузовик с выключенными фарами. Он остановился рядом с фонарем и здорово подфартил мне – я мог довольно хорошо все разглядеть. Из склада выносили ящики и грузили на машину. Я заснял сцену раз тридцать по крайней мере, потом перезарядил аппарат и навел объектив прямо вовнутрь помещения, откуда выносили грузы. Наконец грузовик вырулил со двора. Фары водитель включил только на улице.

Я взобрался на стену, чтобы посмотреть номер машины. Но надо же быть таким дураком – я забыл надеть рукавицы и, естественно, изрезал себе все ладони. Нет худа без добра – мне удалось разглядеть номер машины.

Во двор въехал второй грузовик. Но я не мог изрезанными руками держать аппарат. И руль тоже, а поэтому взял такси и попросил отвезти меня в больницу. Я хотел, чтобы мне поскорее обработали раны, потому что боялся заражения крови. Я вовсе не хотел умирать мученической смертью.

Заражения крови я благополучно избежал, зато теперь меня сильно сковывали перевязанные руки. Я не мог печатать на машинке. И есть мне было неудобно. Еще кое-как удавалось держать стакан.

Пленки, которые мы потом проявили, вознаградили меня за все мои страдания. Мы увеличили надписи на коробках и сумели их прочесть. Нам даже удалось расшифровать название винодельческого хозяйства, откуда были ящики. Я загорелся поехать туда, но взглянул на свои руки… Катя взялась меня повезти.

Это было винодельческое хозяйство в Заарланде. Мы продегустировали там вина и, изрядно захмелевшие, переночевали в небольшом пансионате, а наутро снова пришли. С целью купить вина. Сказали, что приехали по рекомендации господина фон Мевгендорфа, и с нами обошлись очень деликатно. Господин фон Менгендорф постоянно закупал там вино.

Мы узнали, что он ежегодно заказывает 24 тысячи бутылок самого лучшего вина. По категории цен от 20 до 50 марок за бутылку. Поскольку он закупал в больших количествах, то, естественно, получал значительную скидку.

– Ну, молодчик! – сказала Катя. – Хитер как лиса. Он заказывает для домов престарелых лучшее вино… Все расходы оплачивает социальное обеспечение. В каждый дом престарелых завозят по распоряжению Менгендорфа от одной до трех тысяч бутылок, в зависимости от количества подопечных. Вроде бы для всяких там торжественных случаев. То есть для пациентов. В действительности же вино по ночам отгружают, а затем продают. Теперь посчитай: 24 тысячи бутылок в год, пусть будет в среднем 30 марок за бутылку, значит, это составляет в год – постой-ка – ровно 75 тысяч марок. И я спорю, что вино – это только малая часть. Со сколькими товарами он проделывает подобные операции! Да практически со всеми, какие только возможны.

16
{"b":"471","o":1}