ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Немного позднее в тот же день к нему пришел Сирил Бэрдж. Левая нога снова начала беспокоить Бадера, и он в отчаянии произнес:

«Почему она болит так сильно? И почему они не отрезали ее, как вторую ногу?»

Бэрдж не решился сказать ему правду. Бадер все узнал только на следующий день, и то почти случайно. Действие морфия закончилось, и от боли его мозги начали соображать чуточку лучше. В этот момент у него находился майор Уоллет, пришедший проведать раненого. Бадер сказал ему:

«Все нормально, сэр, только моя левая нога дьявольски болит».

«Я полагаю, она и должна немного болеть», — сказал с сочувствием Уоллет.

«Но я уже начинаю хотеть, чтобы и ее отрезали, как правую, чтобы она вообще не болела, — проворчал Бадер. — Она меня замучит до смерти».

«Ты действительно хочешь, чтобы ее отрезали?» — удивился Уоллет.

«Я согласен на что угодно, только бы она перестала болеть».

«Но ты можешь пожалеть, что ее нет, когда она перестанет болеть».

«Я не знаю, чего я буду хотеть, если она перестанет болеть. Все, что я знаю — мне чертовски плохо. И я был бы только рад, если бы ее не было».

Сидящий рядом с кроватью Уоллет подался вперед, оперся локтями о колени и тихо сказал, с ужасом ожидая взрыва:

«Дуглас, а ведь они ее действительно отрезали».

Глава 5

Бадер услышал, что ему говорят, но, оглушенный морфием и болью, не осознал значение слов. Его беспокоила только боль и ничто другое. Он лишь тупо спросил:

«Ладно, тогда почему она так болит?»

Это потрясло Уоллета, и он перевел разговор на нейтральную тему — последние события в эскадрилье, хотя при этом не сказал, что большинство летчиков полагали, что лучше бы Бадер погиб на месте.

Всю горечь потери обеих ног Бадер осознал не в какой-то определенный момент или день, или даже неделю. Эта мысль укрепилась в его сознании как-то постепенно, что было самым милосердным вариантом. По сравнению с оглушающей болью всякие там размышления уходили на второй план. И только когда боль ослабевала, он принимался размышлять о настоящем, совершенно не задумываясь о будущем. Вечером того же дня к нему зашел Джойс и сказал:

«Мне жаль, старина, но пришлось отрезать вам вторую ногу ниже колена. Я не мог спасти ее. Вам еще повезло, что вы до сих пор живы».

«Все нормально, сэр. Я приделаю себе ноги подлиннее. Всегда мечтал быть чуточку выше», — ответил Бадер.

На следующий день, под Рождество, пациент снова чуть не умер. Джойсу пришлось перевезти его на целых 100 ярдов из госпиталя в Гринленд, частный санаторий, находящийся на территории госпиталя. Там его поместили в отдельную небольшую палату с окном на лужайку, обсаженную деревьями. Занавески, мягкие кресла, книжные полки создавали в палате домашнюю уютную атмосферу, отличающуюся от больничного деловитого холода. Однако врачам понадобилось целых 20 минут, чтобы привести Бадера в сознание. Теперь уход за ним был поручен новой девушке — Дороти Брейс. Она была маленькой хохотушкой с ласковыми, умелыми руками.

Боль теперь удавалось контролировать, и Бадер впервые поговорил с матерью, хотя она много дней просидела возле его постели, отирая пот с его серого безжизненного лица. Они ни разу не упомянули о ногах и говорили на совершенно нейтральные темы. Пришли Патрисия и Хильда, которые хотели повидать Дугласа. Они показались Бадеру еще более симпатичными, чем обычно. Более чувствительная Хильда сказала:

«Дуглас, не горюй о своих ногах. Поверь мне как женщине, могу тебе сказать, что для нас это не имеет никакого значения. Ты все равно остаешься очень привлекательным парнем в моем вкусе».

Незадолго до Нового Года Джойс снял швы. Бадер при этом совершенно ничего не почувствовал. А потом, внезапно и резко, он начал поправляться. Лицо начало розоветь, исчезли черные круги под глазами. Он еще чувствовал боль в левой ноге, и ему продолжали колоть морфий. Однако теперь он уже не терял сознание, и его все еще не волновала потеря ног.

Для этого имелось несколько причин. Плавая в полузабытье от морфия, Бадер постепенно свыкался с мыслью, что у него нет ног. Она медленно просачивалась в сознание, что не походило на внезапный резкий удар. К тому времени, когда Бадер вернулся к реальности, он уже почти сжился с этой мыслью.

Другой причиной было то, что по-настоящему он еще не ощутил этой потери. Бадер лежал в мягкой постели, где ноги были, в общем, не нужны. Его окружали симпатичные девушки, которые спешили выполнить все его желания. Ему не требовалось даже пальцем шевелить. Он жил, словно персидский шах. Теперь Бадера начали посещать старые друзья. Это создавало впечатление, что Дуглас все еще один из них. Пилоты начали отпускать грубоватые шуточки насчет его бороды (Бадера до сих пор ни разу не побрили). Гарри Дэй даже ляпнул: «Ты сейчас выглядишь, как один из апостолов», чем привел в ужас набожную Джесси. Хильда нахмурилась. Дороти Брейс смеялась в ответ на двусмысленные фразы, которые начал отпускать молодой лейтенант. Бадер уже примирился с настоящим.

Прошлое осталось в прошлом, настоящее было хорошим, а о будущем он пока не беспокоился. Вероятно, самой главной причиной этого психологического выздоровления была доброта, которая постоянно окружала Бадера. За это следовало поблагодарить старшую сестру Пенли-Купер, которая железной рукой правила в Гринленде, делая все для блага пациентов. К тому же для медсестер, для Хильды и Патрисии он все еще оставался чертовски привлекательным. И не только из-за своей молодости. Теперь Бадер был героической фигурой, окруженной трагическим ореолом. Женщинам трудно устоять перед такими чарами, хотя их чувства в этом случае обращены не на конкретного человека, а на идеальный образ.

Рядом с ним почти всегда находились две девушки и мать, поэтому Бадер не скучал. Миссис Хоббс иногда неодобрительно поглядывала на девушек, да и они поджимали губы, глядя друг на друга. Дороти Брейс больше нравилась Хильда, которая была совершенно бескорыстна, хотя сам Дуглас предпочитал более симпатичную, но более эгоистичную Патрисию.

15 января Бадер впервые поднялся — через 1 месяц и 1 день после катастрофы. Он сел на кровати, а Дороти Брейс подкатила кресло на колесиках. Бадер перетащил себя туда и испытал глубокое удовлетворение от того, что сидит. Он подъехал к окну и сидел перед ним, пока не устал. Через пару часов он отправился обратно в постель. Уже через неделю Бадер мог самостоятельно съезжать в сад и кататься по дорожкам, болтая с садовником.

В конце января Джойс сказал, что ему следует надеть деревянную ногу и попробовать ходить с помощью костылей. Бадер просто горел желанием поскорее начать с настоящими протезами, но Джойс заметил, что это пока рано, так как культям следует поджить по-настоящему. Настоящая причина была в другом. Он хотел отпилить еще кусок кости, но пока не решался сказать об этом.

На следующий день в палате появился тощий маленький человечек в белом халате, который сделал гипсовый слепок с культи, чтобы изготовить гнездо для нее. Бадер подставил ногу, и человечек наложил гипс. А через 5 минут снял его, одновременно вырвав с корнями все волосы. Бадер был захвачен врасплох. Он взвыл от боли так, что это было слышно далеко за стенами санатория, а потом принялся ругаться самыми отборными словами. Маленький человечек принялся извиняться, он чуть не плакал от стыда. Оказалось, он забыл надеть колпачок на культю.

Через пару дней человечек вернулся, принеся с собой гладко обструганную деревянную ногу— Она была выкрашена в черный цвет и имела резиновую набойку. Кожаное гнедо, выполненное по отливке, с обеих сторон было усилено металлическими накладками. Они имели шарнир на колене и пристегивались ремнями вокруг бедра. Бадер пристегнул ногу, и человечек объяснил, что вес тела должен приходиться на стенки кожаного гнезда, а не на култышку.

Бадер чувствовал себя несколько непривычно. Нога плотно вошла в гнездо, корсет туго охватил бедро, но это было как-то… не так, что ли. Бадер сидел на кровати и попробовал согнуть ногу. Маленький человечек и Дороти Брейс внимательно следили за ним. Потом Брейс протянула пару костылей и сказала:

12
{"b":"4719","o":1}