ЛитМир - Электронная Библиотека

Около могилы, выкопанной на краю городского кладбища, стояли трое: Энджел, Адам и священник методистской церкви. Священник спросил Энджел, не хочет ли она бросить на гроб первую горсть земли. Энджел подошла к краю могилы и постояла там минуту, глядя на дешевый сосновый гроб.

Затем раскрыла ладонь и бросила вниз морскую ракушку. Ракушка упала, гулко стукнувшись о дерево. Энджел отвернулась. Она даже не посмотрела, как из-под навеса соседнего мавзолея вышли могильщики, чтобы сделать свою работу.

Энджел удалялась от могилы, пошатываясь от усталости, и бесцельно брела мимо забытых людьми покосившихся надгробий. Она шла к выходу. Адам остался с ней, и она не знала причины этого. Она смутно помнила, что в последние три дня он был с ней все время, не оставляя ее ни на минуту, но ее воспоминания об этих днях не приносили ей облегчения. Все, что произошло после того, как Адам выволок ее из таверны, она помнила, как в тумане. Это был кошмар, который не имел к ней никакого отношения. Но теперь этот кошмар закончился. Она наконец очнулась от страшного сна. Мир был холодным и жестоким, но ей нужно было продолжать жить.

Это отвратительный город. Как она раньше этого не замечала? Он холодный и зловонный, и тут все время идет дождь. Первое, что она должна сделать, — это выбраться из этого города. Здесь все напоминало ей о Джереми и о его глупых неосуществимых мечтах.

Адам тронул ее за руку и жестом показал на ожидавший их экипаж. Она бы, пожалуй, прошлась пешком, но дождь припустил сильнее, и ей не хотелось испачкать платье. Оно было кремовое, его цвет не подходил к похоронам, но у нее осталось только одно чистое платье — это. Она забралась в экипаж и откинулась на спинку сиденья, вслушиваясь в шум дождя, монотонно стучавшего по крышам.

— Я хочу выпить, — вдруг сказала она.

— Нет, — ответил Адам. Его тон не был злым. — Мы возвращаемся в гостиницу и пакуем вещи. Мы едем в Нью-Мексико.

— Как же! Здесь, дорогой мистер, мы с вами расстаемся.

Сделка завершена. Я в вас больше не нуждаюсь.

Ее голос звучал грубо, но лицо было усталым, лишенным эмоций… лишенным всего, кроме твердого внутреннего стержня жестокой решимости, благодаря которому она смогла выжить и не сломаться. Когда Адам видел ее такой, у него сердце кровью обливалось, и он ругал Джереми за то, что он умер, и обвинял Консуэло за то, что она бросила свою дочь, и злился на себя за то, что не мог ничего изменить. Он предвидел, что так получится. Он знал, как повлияет на нее случившееся. Но остановить смерть он был бессилен.

Он не знал, что сделать для нее, поэтому добавил металла в голос и заговорил с ней на единственном языке, который она понимала:

— Вы задолжали мне кучу денег, барышня. Сделка остается, в силе.

Она стиснула зубы и подняла голову, но ничего не ответила.

— Посмотри на меня, Энджел.

Она по-прежнему не смотрела на него, и он взял ее за подбородок и уверенно и твердо повернул к себе ее лицо.

Под ее глубоко запавшими глазами лежали лиловые тени.

Сияние, которое когда-то так оживляло эти глаза, потускнело, остался только едва уловимый след. Ранка на губе после удара моряка почти зажила, но одна сторона лица у нее вспухла, и на ней красовался теперь едва заметный голубоватый синяк. Когда он осторожно дотронулся до этого синяка, она отстранилась.

— Почему ты делаешь это, Энджел? — спросил он хмуро. — Почему ты делаешь это с собой?

— Вы получите свои деньги, — процедила она сквозь зубы, сжав кулаки. — Только оставьте меня в покое.

— Ты умная девушка. Ты знала, что случается в таких местах. Ты пришла туда в поисках драки.

— А что еще вы ожидали от дочери шлюхи и бандита? — язвительно парировала Энджел. — Я ведь воспитывалась в канаве, и мне не хотелось бы слишком далеко уходить от своего дома!

Он заметил спокойно:

— Может быть, ты и права. Возможно, канава — как раз и есть твое место.

Она повернулась к нему, охваченная гневом. Глаза ее сверкали.

— Я могу сама о себе позаботиться. Я не нуждаюсь в ком-то, кто…

— Неужели? — Его голос был грубым. — Ты продолжаешь доказывать, что тебе никто не нужен, даже если для того, чтобы это доказать, тебе захотелось рискнуть жизнью? Я был не прав. На самом деле ты глупа.

— Может быть, я просто устала от людей, пытающихся изменить меня! — Ее лицо покрылось красными пятнами. — Этот никчемный старик… вы… даже эта барменша из таверны, которая, по вашим словам, является моей матерью и которую я никогда не видела… Она — последний человек в мире, у кого есть право судить меня! Может быть, я просто не хочу быть частью чужой мечты. Вам когда-нибудь приходило это в голову?

Ее голос был таким визгливым, что могли бы потрескаться стекла. И такими же сильными и бурными были ее эмоции, которые сейчас обрушились на него. Адам инстинктивно протянул к ней руку, как бы он сделал, будь перед ним кобылица с бешеным нравом, но она увернулась.

— Мне надоело это, вы слышите? Мне надоело притворяться, и я устала всю жизнь заботиться о добродетельных слабаках, у которых не хватает здравого смысла, чтобы позаботиться о себе самим. Я — это я, и я не хочу больше быть хорошей, доброй и заботливой. Этот старик всю свою жизнь только и делал, что подставлял другую щеку для удара, и посмотрите, куда это его привело! — От отвращения она издала сдавленный стон и указала рукой на заднее окно в экипаже. — Это было ложью, все было ложью! Единственный способ выжить в этом мире — нечестно играть, жестоко драться и думать прежде всего о себе, потому что никто не сделает это за тебя. Вы слышите? Никто!

Ее голос сорвался, она закрыла себе рот рукой, сдерживая рыдания. Адам взял ее за обе руки, она старалась их вырвать, но не слишком сильно. Он твердо держал ее руки, и от попыток справиться с громкими рыданиями ее плечи тряслись.

— Энджел, — заговорил он серьезно, — ты знаешь, так не должно быть, и так не будет. У тебя есть семья, и ты нужна им…

— Мне они не нужны! Мне не нужен… никто!

— И у тебя есть я.

Она набрала воздуха в легкие, готовясь выкрикнуть что-нибудь злобное и оттолкнуть его от себя, но не смогла. Медленно и неотвратимо подступили слезы — она слишком устала, чтобы сдерживать их. Она слишком устала, чтобы бороться со слезами, она была больше не в силах бороться вообще, и, когда он привлек ее к себе и заключил в объятия, она уткнулась лицом в его плечо и дала волю слезам, которые намочили его пиджак, и у нее появилось чувство, будто она наконец вернулась домой после долгого пути. Потому что правда была не в том, что он был ей нужен. Он был тем единственным, что осталось в этом мире и без чего она не смогла бы жить.

С того самого дня, как он ворвался в ее жизнь, он всегда был рядом, сражаясь на ее стороне, оберегая ее от опасности, устремляясь ей на выручку, когда она меньше всего ожидала помощи. Она ненавидела его за это, но не могла ничего с этим поделать. Она представила, что могла бы прожить вот так всю свою жизнь, с ее горестями и радостями, и каждый раз, бросив взгляд через плечо, видеть его рядом, видеть его рядом… Она не хотела зависеть от него, не хотела в нем нуждаться. Он был мягким, как ее папа, слишком хорошим, чтобы долго ее выдержать; она не желала иметь дел с такими, как он, и он не имел права вторгаться в ее жизнь, заставляя ее нуждаться в том, чего у нее никогда не будет.

Но когда она была в его объятиях, он был тем единственным, что стояло между ней и зияющей ямой темной пустоты, которая угрожала поглотить ее, он крепко обнимал и охранял ее, и в его объятиях она больше не была одинока. По крайней мере какое-то время она не была одинока.

Энджел ощущала поцелуи Адама на своих волосах, чувствовала, как его грудь вздымается при каждом вздохе. Он хрипло прошептал:

— Ах, милая! Что мне сделать? Что мне сделать, чтобы тебе стало легче?

«Просто обнимай меня, — думала она. — Обнимай меня и охраняй, прогони все плохое и никогда меня не отпускай».

Экипаж качался и трясся, копыта лошадей ритмично цокали, и упряжка медленно прокладывала себе путь по полуденной улице с оживленным движением. Шум дождя по крышам напоминал отдаленный шепот океана, дождь запечатал их внутри их собственного, нежного и тайного мира.

42
{"b":"4741","o":1}