A
A
1
2
3
...
32
33
34
...
46

Назавтра в город вступили оккупанты и гайдамаки.

Докторша, меховщик Геннинг и ещё несколько жильцов дома Сутницкого стояли у ворот, смотрели на проходящие войска. Шли солдаты в железных касках, в голубовато-серых шинелях, с серыми мешками за спиной; за ними грохотали по мостовой серые повозки и кухни, обляпанные грязью.

Лица у солдат были усталые, обветренные, тоже какие-то серые; тянулись батальоны гетманских войск, одетые в синие жупаны, новые сапоги и барашковые папахи. За ними снова рота за ротой шли регулярные части оккупантов, грохотали пушки, цокали копытами лошади. У многих лошадей поверх сёдел были прикреплены пулемёты. Под каждый пулемёт был подложен серый коврик.

– Вы видите, коврики! Какая аккуратность! – восхищалась Елена Матвеевна.

– Ну, эти настоящие! Они уж наведут порядок! – говорил сияющий Геннинг.

Марийка стояла в глубине двора рядом с матерью, печником, плотником Легашенко и Липой. Они выглядывали на улицу через решётчатый забор.

– Сколько их, идолов! – сказала Липа. – Конца-краю не видать…

Все молчали. Подошёл дворник, постоял и сказал, ни к кому не обращаясь:

– Вот тебе и акупацыя! Дождались… Вывезут весь хлеб, да ещё и шомполами угостят…

– Ну и времечко! – вздохнула Поля.

– Эх, Фёдор Петрович! – сказал Легашенко Полуцыгану, – А мы ещё с тобой переселять подвальных собирались. Теперь переселишь, как же!

– Это ещё бабушка надвое сказала, – пробормотал Полуцыган и сплюнул в сторону.

На улицах появилась нарядная публика, дамы и офицеры. Открылись кинематографы и рестораны.

Вернулся жандармский полковник Шамборский. Во дворе говорили, что он теперь опять вошёл в силу – служит в контрразведке и люто расправляется с большевиками.

Как-то в погожий весенний день Марийка с Машкой отправились бродить по городу.

У расклеенных приказов толпились люди, молча перечитывали серые, ещё не просохшие бумажки и расходились в разные стороны.

Глазея по сторонам, девочки прошли вдоль главной улицы. В витрине кондитерской «Ренесанс» был выставлен огромный затейливый торт, весь разукрашенный цветами из крема, цукатов и марципана.

Марийка и Машка прижались носами к витрине.

– Гляди, красота какая! – зашептала Машина. – Эх, попробовать бы! Мне бы хоть один разочек лизнуть вон ту розу из жёлтого крема…

– А мне бы розовенькую.

Распахнулась дверь кондитерской, на улицу высунулась толстая седая хозяйка в кружевном чепчике.

– Что вы тут топчетесь, пошли вон! – прикрикнула она на девочек.

Машка высунула ей язык и, отбежав подальше, крикнула:

– А вам жалко? Ну и подавитесь своим тортом!

Дальше шли молча. Марийка заговорила первая:

– Гонют! А при большевиках нас никто не гнал. Я вон даже в Совет ходила к Саше-переплётчику и то ничего.

– Сравнила тоже – при большевиках. Большевики небось наша власть, рабочая…

– Где-то теперь наш Саша? – вздохнула Марийка. – Живой ли?

– А хорошо, что он удрал, – сказала Машка: – гайдамаки ему спуску бы не дали…

Девочки не заметили, как вышли на окраину города и очутились возле Сампсониевского монастыря. Из-за каменной монастырской ограды слышались пьяные песни и ружейные выстрелы.

– Что это? – спросила Марийка.

– Гайдамаки захватили монастырь. Дед говорил, что где-то тут рядом, за свалкой, они и расстреливают.

– Ой, страшно! Пойдём домой.

– Погоди. Раз мы уж сюда забрели, давай поищем на свалке черепки.

На свалке пахло дохлятиной и гнильём. Дымились на солнце кучи навоза. Внизу, под горой, синел разлившийся Днепр.

Марийка и Машка бродили по свалке и выковыривали палками обломки фарфоровой посуды. Если черепки отмыть от грязи, ими можно играть, как с куклами. Большие черепки будут папы и мамы, маленькие – будут дети. Свалка одним концом упиралась в высокий забор. Когда девочки приблизились к забору, они услышали голоса и ржание лошадей.

Любопытная Машка нашла в заборе щель и прильнула к ней глазом.

– Марийка, Марийка! – испуганно замахала она руками. – Иди скорей, посмотри!…

Марийка заглянула в щель.

Она увидела широкий двор с каменным амбаром. Двери амбара распахнуты настежь, видны груды мешков, набитых зерном. У дверей амбара, рядом с большими весами, стоял стол. За столом сидели два иностранных офицера и гайдамак.

– Гляди, муку везут! – зашептала Машка.

И правда, во двор въезжал воз, нагружённый мешками. Рядом с возом хмуро шагал молодой крестьянский парень в вышитой рубашке.

У него приняли зерно, взвесили на весах и велели перетащить в амбар. Пока он ворочал мешки, два солдата ввели под конвоем пожилого босого крестьянина.

Его подвели к столу.

Теперь он стоял совсем близко от забора, и Марийке хорошо было видно его тёмное худое лицо с глубоко запавшими глазами. Одет он был очень бедно, даже пуговиц не было на его латанной свитке, а вместо них пришиты щепочки. Он стоял понурившись и теребил свою вытертую баранью шапку.

Офицеры переговорили на своём языке. Когда они умолкли, гайдамак сказал:

– Федот Зозуля из села Божедаровка. Задержан как злостный элемент и большевицкий агитатор. Задолженность пять пудов пшеницы и семь пудов ржи. Приговорён к расстрелу.

Крестьянин стоял всё так же понурившись, точно не слышал.

Но вдруг он приподнял голову и что-то хрипло выкрикнул. В глубоко запавших глазах его 6ыла такая ярость, такая ненависть, что Марийке стало страшно. На секунду она отпрянула от забора. Когда Марийка снова заглянула в щель, она увидела, что конвойные уводят крестьянина, подталкивая его прикладами в спину. Он шёл через двор с. непокрытой всклокоченной головой, волоча по пыли свои чёрные босые пятки. Через минуту где-то за амбаром грянул ружейный залп.

В эту ночь Марийка долго не могла заснуть. Стоило закрыть глаза, как перед нею вставала одна и та же картина: широкий, залитый солнцем двор. Конвойные ведут крестьянина. Его лица не видно. Видна только непокрытая всклокоченная голова, худая спина в залатанной свитке и грязные босые пятки, шаркающие по земле…

Марийка ворочалась на постели, сжимала кулаки. Она знала – никогда не изгладится из памяти эта картина…

ВЫГНАЛИ…

Тридцать гайдамацких всадников расположились на полянке во дворе дома Сутницкого вместе со своими лошадьми.

Во дворе сразу стало тесно. Ржали лошади, привязанные к наспех сколоченным коновязям, пахло навозом и водкой. От походной кухни тянуло горьким дымком – кашевар готовил обед для гайдамаков из продуктов, набранных по квартирам у жильцов.

Полупьяные, хмурые гайдамаки, здоровенные парни в синих жупанах, ходили по двору и осматривали свои новые владения.

Первым делом они забрали отца Ляли – меховщика Геннинга – и увели его куда-то со двора. Он вернулся домой поздно ночью оборванный и дрожащий. Машка, которая всегда всё знала, рассказывала, что гайдамаки привели Геннинга на берег Днепра, поставили его спиной к воде, и, прицелившись в него из своих наганов, велели сказать, где он спрятал золото.

Геннинг сказал, что золота у него нет, а есть дорогие меха, которые он и отдаст гайдамакам, если они его отпустят. Марийка целый день просидела в комнате, боясь высунуть нос на улицу.

Вечером этого же дня три гайдамака пришли к доктору Мануйлову. У одного из них всё лицо было в крови, и он придерживал рукой разбитое ухо.

– А ну, позовить дохтура, – сказал он, – нехай вин мени вуха перевьяже…

Доктор сделал перевязку. Когда гайдамаки уже уходили, их остановила Елена Матвеевна и попросила войти в столовую.

Поля с Марийкой ужинали у раскрытого окна. Марийка поела вареной картошки с луком и лила себе кружку чаю. Мать положила возле кружки два маленьких кусочка сахару:

– Не грызи сахар, соси помаленьку.

Но Марийка не умела сосать помаленьку и сразу же проглотила оба кусочка сахара.

Поля встала из-за стола:

33
{"b":"4754","o":1}