1
2
3
...
15
16
17
...
23

Что касается мистера Эрншо, то он своим детям никакой слабины не давал, а их шуток не понимал. Кэтрин же никак не могла взять в толк, почему отец в болезни гораздо более нетерпим и резок, чем во здравии, а его сварливые нравоучения лишь будили в ней дух противоречия. Ничто не нравилось ей больше, чем отражать наши общие упреки дерзким взглядом и острым словцом, высмеивая религиозный пыл Джозефа, поддразнивая меня и заставляя своего отца поверить в то, что причиняло ему самую сильную боль – что малейшая ее напускная прихоть значит для Хитклифа больше, чем его подлинная доброта, что приемыш готов тотчас выполнить любое ее пожелание, тогда как просьбы приемного отца встречали его отклик, только когда соответствовали его собственным намерениям. Иногда, измучив нас за день своим поведением, она пыталась подольститься вечером к отцу, но он с неизменной суровостью отвечал: «Нет, Кэти, не могу я тебя любить! Ты хуже своего брата! Ступай и помолись, чтобы Господь даровал тебе прощение, а нам с твоей покойной матерью остается только пожалеть, что мы тебя вскормили!»

Сперва Кэти от этих слов плакала, а потом сама очерствела сердцем и только смеялась, когда я посылала ее попросить прощение за свое недостойное поведение.

Но настал тот час, когда земные скорби и печали перестали волновать мистера Эрншо. Он тихо скончался в своем кресле у камина октябрьским вечером, когда осенний ветер разгулялся вовсю и страшно выл в трубе. Несмотря на бурю, в зале было тепло, и все домочадцы собрались там вместе. Я сидела немного поодаль от очага за рукодельем, Джозеф читал свою Библию за столом (слугам у нас разрешали сидеть в зале, когда их работа была закончена). Мисс Кэти нездоровилось, поэтому она против обыкновения тихонько примостилась у ног своего отца, а Хитклиф лежал на полу, уронив голову ей на колени. Я помню, как хозяин, перед тем как впасть в забытье, нежно погладил костлявой рукой ее чудесные волосы. Ему редко доводилось видеть ее такой послушной, и он проговорил: «Ну почему ты не можешь всегда быть хорошей девочкой, Кэти?» Дочь посмотрела на отца снизу вверх, засмеялась и ответила: «А почему ты не можешь сам всегда быть хорошим, папа?» Увидев, что он опять помрачнел, Кэти поцеловала ему руку, словно извиняясь, и пообещала спеть песню, чтобы он быстрее заснул. Она начала тихонько напевать и продолжала до тех пор, пока его рука не выскользнула из ее пальцев, а голова не склонилась на грудь. Я велела ей замолчать и не шевелиться, чтобы не разбудить старика. Мы все сидели тихо как мышки не менее получаса и просидели бы дольше, если бы не Джозеф. Наш любитель порядка встал из-за стола и заявил, что он должен разбудить хозяина для молитвы и отхода ко сну. Он окликнул старика и дотронулся до его плеча, однако мистер Эрншо не пошевельнулся. Тогда Джозеф взял свечу и склонился к нему. Когда он выпрямился и снова поставил свечу на стол, я поняла, что стряслась беда. Взяв обоих детей за руки, я прошептала, чтобы они быстренько поднимались, уходили, не шумели и помолились сегодня вечером сами, потому что у Джозефа другие дела.

– Я должна пожелать папе спокойной ночи! – заявила Кэти, обвивая руками шею отца прежде, чем мы смогли ее остановить. Бедняжка сразу поняла свою утрату и закричала: «Он мертв, Хитклиф! Он мертв!» Из уст их обоих раздался рвущий сердце крик.

Я тоже громко и горько заплакала вместе с детьми, но Джозеф напустился на нас, заявив, что негоже так убиваться по святому, который уже на небесах. Он велел мне накинуть плащ и бежать в Гиммертон за доктором и священником. Я не понимала, для чего понадобились тот и другой, но тут же отправилась за ними сквозь ветер и дождь, а вернулась только с лекарем. Священник сказал, что придет утром. Оставив Джорджа объясняться с врачом, я кинулась в детскую. Дверь была нараспашку, Кэти и Хитклиф и не думали ложиться, хотя было уже далеко за полночь, но они выглядели гораздо более спокойными и не нуждались в моем утешении. Они сами утешали друг друга намного лучше, чем это сделала бы я: ни один священник в мире не нарисовал бы такую прекрасную и трогательную картину рая, как это сделали невинные дети. Я слушала их и плакала, потому что вдруг поняла, что желаю нам всем скорее оказаться в этом безопасном прибежище.

Глава 6

Мистер Хиндли вернулся домой на похороны отца и, – что поразило нас и дало пищу пересудам соседей, – привез с собой жену. Кто она такая и откуда родом, нам не говорили. Наверное, у нее не было ни приданого, ни имени, иначе бы он не стал скрывать свой брак от отца.

Жена мистера Хиндли не была из тех, кто пытается все переделать в доме, в который она вступает. Едва переступив порог, она не уставала восхищаться всем увиденным, за исключением приготовлений к похоронам и присутствия людей в трауре. Я решила по ее поведению на церемонии прощания с покойным, что она немного не в своем уме, ведь она убежала в свою комнату и заставила меня пойти с ней, хотя я должна была одевать детей. Там она и просидела, дрожа, ломая руки и беспрестанно повторяя: «Они уже ушли?» Потом она в каком-то нездоровом умоисступлении попыталась объяснить, что боится черного цвета. Ее трясло с ног до головы, и, наконец, она расплакалась, а когда я стала допытываться причин, то отвечала, что боится умереть! Мне показалось, что у нее шансов умереть не больше, чем у меня. Правда, она была тонкая, хрупкая, но юная, с ярким цветом лица и глазами, которые сверкали, как бриллианты. Нельзя было не заметить, что от любого подъема по лестнице у нее перехватывало дыхание, а от любого резкого звука – бросало в дрожь. И еще она иногда долго и мучительно кашляла. Но я тогда не знала, что означают эти тревожные признаки, и совсем ее не жалела. Знаете, мистер Локвуд, мы в наших краях не очень-то жалуем чужаков, если только они первые не сделают шаг навстречу.

Молодой Эрншо тоже сильно переменился за три года своего отсутствия. Он пополнел, побледнел лицом, стал одеваться и говорить по-новому. В первый же день он приказал нам с Джозефом сидеть на кухне, а залу оставить ему. Сначала он хотел устроить гостиную в маленькой свободной комнате, где собирался постелить ковры и обить стены, но его жене так понравился светлый пол и огромный пылающий камин в зале, оловянная посуда, дельфтский фаянс, даже загон для собак, и еще внушительные размеры той части комнаты, где они обычно сидели, что он полностью отказался от своего намерения, чтобы во всем угодить жене.

Она же была сама не своя от радости, что нашла среди своих новых родственников сестру, постоянно щебетала с Кэти, целовала ее, никуда не отпускала от себя, заваливала подарками, но это продолжалось недолго. Скоро симпатия молодой жены Эрншо иссякла, а стоило ей выразить неудовольствие хоть чем-то, в Хиндли просыпался тиран. Пара резких слов жены о Хитклифе, и Хиндли вспомнил всю свою ненависть к парню. Хитклиф тут же был отправлен к слугам, его урокам с викарием пришел конец. Вместо этого мальчика отослали на ферму, причем Хиндли особенно настаивал, чтобы ему давали самую черную работу.

Вначале Хитклиф довольно легко перенес ту немилость, в которую он впал, потому что Кэти обучала его всему, чему ее учили, вместе с ним работала и играла в полях. Они обещали вырасти настоящими дикарями, так как молодой хозяин не обращал внимания на их воспитание и поступки, если они не попадались ему на глаза. Он даже не знал, ходят ли дети в церковь по воскресеньям, пока Джозеф или викарий не приходили с жалобами на их отсутствие и не укоряли его за небрежение. Тогда он приказывал высечь Хитклифа и оставлял Кэтрин без обеда или ужина. Но, несмотря на наказания, для них было самым милым делом сбежать с утра на вересковые пустоши и пропадать там целый день. Следовавшее же за этим наказание казалось им пустяком. Священник мог задавать Кэтрин выучить наизусть сколько угодно стихов из Библии, а Джозеф – лупить Хитклифа, пока у него не заболит рука: дети забывали обо всем на свете, как только оказывались вместе и начинали придумывать новую проказу, чтобы отомстить своим обидчикам. Сколько раз я тайно страдала от того, что они с каждым днем становятся все отчаяннее и безрассуднее, но я боялась даже слово им сказать поперек, чтобы не потерять ту малую власть, которую имела над этими одинокими сердцами. Однажды воскресным вечером детей выгнали из гостиной, потому что они шумели или еще из-за какой-то столь же ничтожной провинности, а когда я пошла звать их к ужину, они исчезли. Мы обыскали весь дом сверху донизу, двор и конюшни, но их нигде не было. Наконец Хиндли в порыве гнева велел нам закрыть двери и ворота на засовы и заставил нас поклясться, что этой ночью никто из нас их не впустит. Все в доме улеглись спать, но я так волновалась за ребят, что не могла уснуть. Я распахнула окно в своей мансарде и высунулась на улицу, прислушиваясь, несмотря на то, что лил дождь. Я решила впустить Кэтрин и Хитклифа, несмотря на запрет, если они вернутся. Через некоторое время до меня донесся звук шагов на дороге, а у ворот забрезжил свет фонаря. Я накинула платок и кинулась вниз, чтобы дети не разбудили мистера Эрншо своим стуком. За воротами стоял только Хитклиф. Я чуть в обморок не упала, увидев, что он один.

16
{"b":"4780","o":1}