ЛитМир - Электронная Библиотека

Рэй Брэдбери

Давайте все убьем Констанцию

Книга посвящается с любовью моей дочери Александре – без ее помощи третье тысячелетие, быть может, никогда бы не наступило, и – также с благодарностью и любовью – Сиду Стибелу

Глава 01

Ночь была темная, грозовая[1].

Такое начало – способ завлечь читателя?

Ну ладно, ночь была грозовая, на Венис[2] (Калифорния) рушилась темная стена дождя, полуночное небо расщепляли молнии. Ливень зарядил с заката и, похоже было, на всю ночь. Все твари замерли под этим потоком. В темных бунгало, накрытые тенями, мерцали тусклые голубые огоньки; полуночные прорицатели накликали там новости, одна хуже другой. В потопе, на десять миль к югу и столько же к северу, не двигалось ничто, кроме Смерти. И кого-то, кто резво бежал впереди Смерти.

Чтобы постучаться в тонкую, как бумага, дверь моего бунгало – ту, что смотрела на океан.

И вспугнуть меня, согнутого над пишущей машинкой, за рытьем могил – мое средство от бессонницы. Стук в дверь, в разгар грозы – и меня накрыло крышкой гроба.

Я распахнул дверь и увидел… Констанцию Раттиган.

Ту самую Раттиган, всем известную.

По небу трещинами побежали ослепительные молнии; фотовспышка, другая, десятая; щелк-щелк, готово: Раттиган.

Сорок лет успехов и несчастий, затиснутых в смуглое тюленье тело. Золотистый загар, пять футов два дюйма роста, знай себе мелькает то тут, то там; заплывет в море на закате, вернется (говаривали), оседлав волну, на рассвете; на пляже – круглые сутки, перекликается за полмили с морским зверьем или нежится в бассейне на берегу, в каждой руке по мартини, голая с головы до пят, подставляет себя солнцу. А то ныряет в подвальный этаж, где у нее кинопроектор, смотреть, как мельтешит на бледном потолке собственная тень с тенями Эриха фон Штрогейма[3], Джека Гилберта[4] или Рода Ларока[5]; потом, оставив на подвальных стенах свой немой смех, опять на пляж – подвижная мишень, ни Времени, ни Смерти не угнаться.

Констанция.

Раттиган, та самая.

– Господи, что ты тут делаешь? – По ее выдубленному солнцем, как у дикарки, лицу катились то ли дождевые капли, то ли слезы.

– Господи, – отозвался я, – а ты что?

– Отвечай на мой вопрос!

– Мэгги поехала на восток, на какую-то преподавательскую конференцию. Я пытаюсь закончить новый роман. Наш дом стоит пустой. Мой прежний квартирохозяин сказал: ваше жилье на берегу не занято – приезжай, пиши, купайся. Вот я и приехал. Господи, Констанция, входи. Ты вот-вот утопнешь!

– Уже утопла. Посторонись!

Но Констанция не двинулась с места. Долгое мгновение она стояла, дрожа, под вспышками гигантских молний, за которыми следовали удары грома. На миг мне почудилось, что передо мной давно знакомая женщина – шире, чем жизнь, прыг в море, прыг на берег, женщина, чью тень я наблюдал на потолке и стенах подвального кинозала, где она скользила по бытию фон Штрогейма и других немых теней.

Но тут все переменилось. Она стояла в дверном проходе, убавленная светом и грохотом. Размерами Констанция сравнялась с ребенком, к груди она прижимала черную сумку, поеживаясь, обхватила бока, глаза были прикрыты от непонятного страха. Трудно было поверить, что сюда явилась под громовые раскаты не кто иная, как Раттиган, вечная кинозвезда.

Наконец я повторил:

– Входи, входи.

Она опять прошептала:

– Посторонись!

Надвинулась на меня, присосалась поцелуем, тягучим, как «морская» ириска, и пробежала мимо. На середине комнаты надумала вернуться и легонько чмокнуть меня в щеку.

– Ого, в этом что-то есть, – кивнула она. – Но погоди, я трясусь от страха!

Ухватившись за локти, Констанция мокрым кулем шмякнулась на софу. Я сбегал в ванную, стащил с Констанции платье и укутал ее гигантским полотенцем.

– Ты так поступаешь со всеми своими дамами? – клацая зубами, поинтересовалась она.

– Только когда на дворе ночь и гроза.

– Я не скажу Мэгги.

– Не дергайся, Раттиган, бога ради.

– Всю жизнь только и слышу это от мужчин. А сами уже заносят кол – вогнать мне в сердце.

– Ты что зубами скрежещешь: чуть не утонула или перепугалась?

– Как сказать. – Она бессильно откинулась назад. – Я мчалась без остановки всю дорогу от дома. Не ожидала тебя застать, ты ведь давно уже съехал, но, господи Иисусе, как здорово, что ты тут! Спаси меня!

– От чего, бога ради!

– От смерти.

– От смерти никто не спасется, Констанция.

– Не говори так! Я не собираюсь умирать. Я здесь, Христос, для жизни вечной!

– Это просто молитва, Констанция, а не реальность.

– Ты вот будешь жить вечно. Твои книги!

– Лет сорок, быть может.

– А ты не швыряйся сорока годами. Мне бы из них хоть парочка пригодилась.

– Что бы тебе пригодилось, так это глоток-другой. Посиди смирно.

Я принес полбутылки «Голд дака».

– Боже! Это еще что?

– Скотч я не терплю, а это грошовое зелье как раз для писателя. Хлебни.

– Отрава. – Констанция скорчила гримасу. – Тащи живей что-нибудь другое!

В нашей маломерной ванной я отыскал небольшую фляжку водки, отложенную для тех случаев, когда ночь никак не кончается. Констанция ухватила ее:

– Иди к мамочке!

Она присосалась к бутылке.

– Полегче, Констанция.

– Тебе хорошо говорить.

Она сделала еще три глотка и с закрытыми глазами вернула мне фляжку.

– Бог милостив.

Констанция снова откинулась на подушки.

– Не хочешь послушать, от какой чертовой напасти я улепетывала по берегу?

– Погоди. – Я поднес к губам бутылку «Голд дака» и отпил. – Выкладывай.

– Так вот. От смерти.

Глава 02

Я уже жалел, что во фляжке с водкой больше ничего не осталось. Дрожа, я включил небольшой газовый обогреватель в холле, обыскал кухню и извлек бутылку «Риппла».

– Черт! – вскричала Раттиган. – Никак тоник для волос! – Она пила и тряслась. – На чем я остановилась?

– Как ты мчалась во весь опор.

– Да, но от чего я убегала, тоже было сказано.

В переднюю дверь постучался ветер.

Я держал Констанцию за руку, пока стук не прекратился.

Потом она схватила свою черную сумку и протянула мне какую-то книжечку.

– Вот.

Я прочитал: «Телефонный справочник Лос-Анджелеса. 1900».

– Бог мой, – прошептал я.

– Скажи, зачем я это взяла с собой? – спросила она.

Я пролистал книгу: А, потом Г, Д (кино, ТВ, сериалы) и до самого конца; имена, имена из забытого года, имена, о господи, имена.

– Соображай, – сказала Констанция.

Я начал с начала. А – Александер, Альберт и Уильям. Б – Берроуз. В – …

– О черт, – прошептал я. – Тысяча девятисотый. А на дворе тысяча девятьсот шестидесятый. – (Из-под вечного летнего загара Констанции проступала бледность.) – Эти люди. Почти все уже умерли. – Я уставился на фамилии. – По большей части телефонов бесполезно звонить. Это…

– Что?

– Это Книга мертвых.

– В самую точку.

– Книга мертвых, – повторил я. – Египетская. Из гробницы.

– Прямиком. – Констанция замолчала.

– Кто-то тебе ее послал? Записку приложил?

– К чему еще и записка?

Я перевернул еще несколько страниц.

– Ни к чему. Поскольку никого практически не осталось в живых, подразумевается…

– Скоро меня не будет.

– Твоя фамилия станет последней в перечне?

– Угу.

Я затрясся и подкрутил нагреватель.

– Гнусная выходка.

– Гнусная.

– Телефонные книги, – пробормотал я. – Мэгги говорит, я над ними пускаю слезу, но все зависит от того, что это за книги и какого года.

вернуться

1

Ночь была темная, грозовая. – Знаменитая вступительная фраза из романа Э. Булвера Литтона «Пол Клиффорд» (1830).

вернуться

2

Венис – восточный пригород Лос-Анджелеса на берегу Тихого океана. Строился в начале XIX в. по образцу Венеции (Venice – Венеция по-английски). Известен авангардистскими постройками, крупной общиной художников и архитекторов.

вернуться

3

Эрих фон Штрогейм (1885–1957) – американский режиссер, актер, сценарист, уроженец Австрии, в Голливуде с 1914 г. Эпическая социальная драма «Алчность» (1924), поставленная им по роману Фрэнка Норриса «Мактиг», была сокращена студией с восьми часов до двух и в полном виде не сохранилась. Самые знаменитые его актерские работы – в «Великой иллюзии» (1937) Жана Ренуара и «Бульваре Сансет» (1950) Билли Уайлдера.

вернуться

4

Джек Гилберт, Джон Гилберт (Джон Сесил Прингл, 1897–1936) – прославленный герой-любовник немого кинематографа США, партнер Греты Гарбо в фильмах «Плоть и дьявол» (1926), «Любовь» («Анна Каренина», 1927), «Королева Кристина» (1933).

вернуться

5

Род Ларок (Родрик Ларок Делару, 1898–1969) – звезда немого кинематографа США, прославился после картины Сесила Б. Демилля «Десять заповедей» (1923).

1
{"b":"4837","o":1}