ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Это, и это, и это он делал не так! То, и то, и то было просто отвратительным! Он был лгуном, прирожденным интриганом, жирным, ленивым и безобразным. Неужели он считает, что может сравниться с хозяином? Или он легок и подвижен, как эльф? Или он достоин кисти Эль Греко? Да Винчи?! Или Микельанджело?! Она дошла до истошного вопля. Она бросала ему в лицо упрек за упреком.

– Ты не запугаешь меня настолько, чтобы я осталась с тобой и позволила тебе касаться меня своими грязными лапами! – заявила она с торжествующим видом.

– Лизабет, – произнес он.

– И не называй меня больше Лизабет! – пронзительно закричала она. – Я разгадала твои планы. Ты заимел эту картинку, чтобы запугать меня. Ты подумал, что я не осмелюсь оставить тебя. Как бы не так!

– В следующую субботу, вечером, мы откроем вторую картинку, и ты будешь мной гордиться, – сказал он.

– Гордиться! Как ты глуп и жалок! Ты похож на кита. Ты видел когда-нибудь выброшенного на берег кита? А я видела, когда была маленькой. Они пришли и пристрелили его. Его застрелила береговая охрана. Ты – кит!

– Лизабет.

– Я ухожу, вот и все. И беру развод.

– Не делай этого.

– Я собираюсь выйти замуж за мужчину, а не за жирную бабу, как ты. На тебе столько жира – никакой сексуальной привлекательности!

– Ты не можешь уйти от меня, – сказал он.

– Посмотрим.

– Я люблю тебя, – сказал он.

– О, – сказала она. – Иди и любуйся своими картинками.

Он потянулся к ней.

– Убери свои руки, – закричала она.

– Лизабет.

– Не приближайся ко мне. Меня тошнит от твоего вида.

– Лизабет…

Казалось, засверкали огнем все глаза на его рисунках, пришли в движение все змеи, все монстры, широко раскрылись их глотки, изрыгающие пламя. Он пошел к ней – не человек, а целая толпа.

Он почувствовал прилив крови во всем теле, забился пульс на запястьях, на ногах, бешено заколотилось сердце. Более того, океаны горчицы и острых приправ и миллионы напитков, которые он влил в себя за последний год, закипели в нем; лицо приобрело цвет нагретого до кипения пива.

А розы на руке напоминали плотоядные цветы, выросшие в жарких джунглях, а теперь вырвавшиеся на свободу, чтобы обрести новую жизнь в прохладном ночном воздухе.

Он схватил ее, как может схватить огромный зверь сопротивляющуюся жертву. Это был неистовый жест любви, возбуждающий и требовательный, ожесточавшийся по мере того, как она прилагала все усилия, чтобы оттолкнуть его. Она била и царапала картинку на его груди.

– Ты должна полюбить меня, Лизабет.

– Пусти! – пронзительно кричала она. Она изо всех сил била по картинке, которая пылала огнем под ее кулаками. Она глубоко поцарапала его ногтями.

– О, Лизабет, – проговорил он, его руки подвинулись к ее плечам, затем – к шее. – Не уходи.

– Помогите, – громко закричала она. Кровь текла из его груди.

Он обхватил пальцами ее шею и сильно сжал.

И замер ее сдавленный крик.

А за стенами домика шуршала сухая, выжженная солнцем трава. Донесся топот бегущих ног.

Мистер Уильям Филиппус Фелпс открыл дверь.

Они поджидали его: Скелет, Волшебник, Воздушный Шар, Электра, Карлик, Пучеглазый. Чудища, расположившиеся ночью на сухой траве.

Он направился им навстречу.

Он шел и понимал, что ему надо уйти отсюда; эти люди ничего не поймут, ибо никогда ни над чем не задумывались. Постольку поскольку он не спасался бегством, а спокойно шел между шатрами, оглушенный случившимся, чудища медленно расступились, чтобы пропустить его.

Они молча наблюдали за ним, потому что надеялись, что он не убежит.

Он шел через черный луг, и ночные бабочки, взмахивая крыльями, били его по лицу. Он твердо шел до тех пор, пока не скрылся из виду, сам не ведая, куда идет. Они следили за ним, пока он был виден, а потом повернулись к безмолвному домику и распахнули настежь дверь…

Разрисованный уверенно шагал по высохшему лугу, оставив город позади.

– Он пошел этой дорогой! – услышал он слабо доносящийся голос. Факелы и фонари отбрасывали слабые отблески света на придорожные холмы. Были видны расплывчатые фигуры бегущих.

Мистер Уильям Филиппус Фелпс помахал им рукой. Он очень устал. И сейчас ему хотелось только, чтобы его нашли. Он устал от преследования.

– Вот он! – Факелы изменили направление. – Сюда! Мы поймаем этого негодяя!

И наступил момент, когда Разрисованный вновь побежал. Он старался бежать медленно и даже намеренно дважды упал. Оглядываясь назад, он увидел, что в руках они держали колы, поддерживающие шатровые опоры.

Он побежал по направлению к уличному фонарю на далеком перекрестке, где, казалось, сгустилась летняя ночь; будто все вокруг устремилось к этому яркому пятну в окружающей тьме – кружащиеся в затейливых каруселях жуки-светляки, распевающие свои бесконечные трели сверчки – всех притягивала к себе эта высоко висящая лампа.

И Разрисованный, и остальные, бежавшие за ним следом, не были исключением.

Когда, наконец, он добрался до этого места и прошел несколько ярдов, ему уже не надо было оглядываться назад.

На дороге прямо перед ним неожиданно выросли колья от шатров, яростно взметнувшиеся вверх, выше, выше, а затем так же яростно опустившиеся вниз.

Прошла минута.

В ложбинах, окруживших город, пели неугомонные сверчки.

Чудища стояли над распростертым Разрисованным, держа в руках свои колья. Потом они перевернули его. Кровь побежала из его рта тихой струйкой.

Они содрали с его спины липкий пластырь. Уставившись, они долго всматривались в только что возникшую картинку. Послышался чей-то невнятный шепот. Кто-то тихо выругался. Скелет протолкнулся сквозь толпу, не в состоянии лицезреть увиденное.

Чудища глазели на изображение с дрожащими губами и один за другим исчезали, оставив Разрисованного на пустынной дороге в луже крови.

В тусклом свете можно было без труда рассмотреть живую картинку.

На ней была толпа чудищ, склонившихся над умирающим толстым человеком на темной безлюдной дороге и рассматривающих картинку на его спине, на которой была видна толпа чудищ, склонившихся над умирающим толстым человеком на…

Превращение

Chrysalis 1946 год Переводчик: Н. Галь

«Ну и запах тут,» – подумал Рокуэл. От Макгайра несет пивом, от Хартли – усталой, давно не мытой плотью, но хуже всего острый, будто от насекомого, запах, исходящий от Смита, чье обнаженное тело, обтянутое зеленой кожей, застыло на столе. И ко всему еще тянет бензином и смазкой от непонятного механизма, поблескивающего в углу тесной комнатушки.

Этот Смит – уже труп. Рокуэл с досадой поднялся, спрятал стетоскоп.

– Мне надо вернуться в госпиталь. Война, работы по горло. Сам понимаешь, Хартли. Смит мертв уже восемь часов. Если хочешь еще что-то выяснить, вызови прозектора, пускай вскроют…

Он не договорил – Хартли поднял руку. Костлявой трясущейся рукой показал на тело Смита – на тело, сплошь покрытое жесткой зеленой скорлупой.

– Возьми стетоскоп, Рокуэл, и послушай еще раз. Еще только раз. Пожалуйста.

Рокуэл хотел было отказаться, но раздумал, снова сел и достал стетоскоп. Собратьям-врачам надо уступать. Прижимаешь стетоскоп к зеленому окоченелому телу, притворяешься, будто слушаешь…

Тесная полутемная комнатушка вокруг него взорвалась. Взорвалась единственным зеленым холодным содроганием. Словно по барабанным перепонкам ударили кулаки. Его ударило. И пальцы сами собой отдернулись от распростертого тела.

Он услышал дрожь жизни.

В глубине этого темного тела один только раз ударило сердце. Будто отдалось далекое эхо в морской пучине.

Смит мертв, не дышит, закостенел. Но внутри этой мумии сердце живет. Живет, встрепенулось, будто еще не рожденный младенец.

Пальцы Рокуэла, искусные пальцы хирурга, старательно ощупывают мумию. Он наклонил голову. В неярком свете волосы кажутся совсем темными, кое-где поблескивает седина. Славное лицо, открытое, спокойное. Ему около тридцати пяти. Он слушает опять и опять, на гладко выбритых щеках проступает холодный пот. Невозможно поверить такой работе сердца.

41
{"b":"4907","o":1}