ЛитМир - Электронная Библиотека

– Вы правы. В какой-то момент эта тема совершенно ушла из моей жизни. Так просто, расставшись с миром детства, мы оставляем в прошлом наши игры, книжки, страшилки, веру во что-то. Я стал вполне успешным юношей, с легкостью поступил сначала в училище, потом в Академию. Мои работы всегда привлекали к себе внимание, вызывали похвалу. Правда, за мной всегда замечалась одна странность. – Аполлинарий поджал губы, видимо, не находя нужных слов. На миг замолк.

– Вы не любили изображать людей. – Сказал Даниил. – Не так ли?

– Почему я не написал вам раньше? – с мукой в голосе простонал художник. – Почему эта простая мысль не пришла в мою голову год назад? Возможно, все бы сложилось по-другому! Вы необыкновенный человек, я не понимаю, как вам это удается, но вы сразу схватываете суть….

– Этот вывод еще более прост, чем предыдущий. Ваши пейзажи потрясают до глубины души, но все посетители ваших выставок обращают внимание на то, что вы не пишите людей. У вас нет ни одной сюжетной композиции, нет ни одного портрета.

– Да-да! Действительно. Это и правда, очень просто. – Закивал головой Аполлинарий. – Пока я учился, мне нелегко давались портреты. Хотя педагоги и сокурсники всегда искренне восхищались тем, как точно я улавливаю внутреннюю суть человека. Ни одной своей ученической работы я не принес домой, все раздаривал моделям, друзьям. Так мне было легче. К моей причуде привыкли, перестали удивляться, приняли как данность. Годы учебы прошли! Я встал на ноги, стал известен. Могу ли я назвать себя счастливым человеком, оглядываясь назад? Пожалуй, что могу. Если бы не одно «но».

– Видимо, мы подошли к самому важному?

– Подошли. – Вздохнул художник.

– Что же случилось? Как давно?

– Это случилось несколько лет назад. Нарисованный Человек вернулся…. Я начал чувствовать его присутствие в этом доме.

– Может быть это ваше воображение? Одаренным людям свойственна некоторая….

– Может быть и воображение. – Надтреснутым голосом перебил Даниила художник. – Но тогда объясните мне, вы – трезвомыслящий человек, как мог я силой своего воображения испортить тормоз в собственном автомобиле?

– Когда это случилось?

– Первый раз четыре года назад.

– Был и второй раз?

– Несчастный случай на дороге? Да, совсем недавно, в начале весны.

– Расскажите подробнее.

– Четыре года назад я почувствовал прилив новых сил. Мне показалось, что теперь, когда я достиг определенных высот и мастерства, я могу попробовать сделать что-то новое, абсолютно новое – такое, чего от меня не ждут! Я вдруг решил, что смогу создать несколько портретов. Но не просто банальных портретов, а вписать лица людей во времена года. Побаловаться с эдаким сюрреалистическим символизмом, передать суть человека не только через черты его лица и выражение глаз, но и через палитру, через состояние природы на дальнем плане!

– Интересная концепция.

– Еще бы! – вдохновлено воскликнул Аполлинарий. – Написать женщину – бурю, или мужчину – скалу…. Мне тогда казалось, что у меня это могло бы получиться. Но я переоценил свои силы. Как только я начал работу над первым портретом, в доме начали происходить странные вещи….

– Кто был вашей моделью?

– Рина. – Упавшим голосом ответил художник. – Мне она представлялась женщиной – яблоней. Весенней цветущей яблоней с тонким, но очень крепким стволом. Рина сочетает в себе нежность первых цветов и выносливость плодоносящего дерева, нарочитую, даже вычурную красоту и будничность пирога с яблоками. Кроме того, сами понимаете…. Яблоня!

– Первородный грех?

– Именно. – Улыбнулся Аполлинарий. – Тогда я был безумно влюблен в нее. Все в ней вызывало у меня восхищение! И голос, и простота общения и то, с каким восторгом она глядела на меня, признавая мое беспрекословное превосходство над ней.

– Отчего же вы говорите об этом в прошедшем времени? Любовь прошла?

– Да…. – замялся художник. – Мне не следовало бы с ней много общаться. Если бы я мог просто три раза в неделю в полном молчании писать ее, возможно, моя эйфория продлилась бы дольше. Но чем больше я узнавал эту женщину, тем меньше она вызывала во мне восторга. По сути, она оказалась такой же, как все. Я мог бы простить ее деланно простодушные манеры, ее приземленные суждения о мире, даже ее вульгарность во вкусе, если хотите…. Но простить отсутствие хоть какого-то полета истинного воображения, отсутствие внутреннего понимания сути подлинной – скрытой, неуловимой красоты искусства, вот этого самого дрожащего тончайшего нерва души живописи – я не смог. Для модели, как вы понимаете, я имею в виду – Модели с большой буквы, в ней не было ни грамма безумия! Той самой стильной сумасшедшинки, которая является приправой к блюду, острой, обжигающей губы приправой, которая, собственно и делает все блюдо. Рина оказалась обычной бабой, причем небольшого ума. И это все разрушило….

– Но вы успели написать портрет? – с интересом открыл глаза Даниил, чуть подался вперед. – Вы начали картину? Она существует?

– И да, и нет. – Уклончиво протянул Аполлинарий. – Я сделал несколько карандашных набросков. Сделал быстрый этюд маслом. Потом долгие два месяца я работал над живописным эскизом будущей картины. Это был небольшой холст с портретом Рины в полный рост. Но я не дописал его.

– Почему?

– Я не смог. Я, видимо, заболел….

– Что значит – «видимо»? – в бесстрастном голосе Гирса промелькнула недоумение. – Чем заболели?

– Я не могу это объяснить. – С мучительным стоном выдохнул Аполлинарий. – Просто однажды утром, войдя в мастерскую, я почувствовал чье-то явное, зловещее присутствие за своей спиной. Вы не можете себе представить, какого труда мне стоило заставить себя обернуться через плечо, посмотреть на противоположную стену, вместо того, чтобы сразу, не разбираясь в чем дело, с криком выбежать вон из дома!

– На стене что-то было?

– Да. – Художник вдруг задрожал, без сил упал в мягкое кресло у окна. Его лицо заметно побледнело, под глазами ясно обозначились темные круги. – Да.

– Что же?

– Там был огромный – с меня ростом – Нарисованный Человек.

В кабинете вдруг стало неуютно, тесно, зябко, будто пробежал по полу ледяной холодок. Штора над подоконником вздыбилась пузырем, потом затрепетала от порыва ветра. Аполлинарий вздрогнул, болезненно вскрикнул. Даниил поспешно поднялся на ноги, подошел к окну. Во дворе никого не было, только высокая луна плавно плясала на густых черных ветках высоких кустов.

– Это просто ветер. – Тихо сказал Гирс. Чуть отдернул штору, чтобы она больше не беспокоила нервного художника. – Уже почти ночь, стало прохладнее, сквозняк усилился. В этом нет ничего сверхъестественного и страшного.

– Простите. – Проскрипел Аполлинарий. – Видите, во что я превратился….

– Продолжайте свой рассказ. Может быть, еще можно все исправить.

– Спасибо. – Побледневшими губами прошептал художник. – Вы вселяете в меня надежду….

– Каким он был, этот Нарисованный Человек?

– Обыкновенным. Именно таким, как я рисовал его в детстве. Длинная толстая линия вместо туловища, еще четыре палочки – конечности. Непропорционально большая круглая голова. Но главное – это выражение его лица!

– Оно тоже было таким, как на первых рисунках?

– В том-то и дело, что нет. Все-таки я восхищался своим Нарисованным Человеком, наделял его лучшими чертами характера, видел в нем своего защитника. Поэтому на моих детских работах его лицо было приветливым, даже улыбающимся. Тот же, новый Нарисованный Человек был устрашающим! Брови его были гневно подняты, рот был раскрыт в страшном оскале, кривые зубы-столбики торчали в беспорядке. На полу, у самой стены валялись остатки угля, крашеные доски были засыпаны мелкой черной пылью – так бывает, когда мягким мелком с силой водишь по бумаге или картону. Я в ужасе выбежал из мастерской! Не помню, как я оказался в своей комнате! Мне кажется, что я даже потерял сознание…. Потому что в моей памяти случился странный провал. Когда я вбежал в спальню, было раннее утро. А пришел я в себя от того, что Илона и Гоша колотили в дверь кулаками. Было уже время обеда.

5
{"b":"491807","o":1}