ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Неправда, дорогой. Конечно, какое-то время ты будешь беспомощным, и будущее покажется тебе ужасным. Но лучше решиться на ампутацию, чем покинуть этот свет навсегда.

– Я не хочу остаться без ноги, – бессильно твердил он.

– Уинстон, дорогой. Ты должен пойти на это и немедленно. Если ты будешь тянуть, то весь организм будет поражен, и тогда… – Ее голос оборвался, когда она подумала об этом. – Если ты не хочешь это сделать ради себя самого, то сделай это ради меня. Я так люблю тебя. Если не считать детей, то ты и Фрэнк – единственные мои родные…

Она порылась в сумочке в поисках носового платка, достала его и высморкалась, стараясь сохранить самообладание.

– У меня и так было слишком много потерь в последние годы: мама, папа, Джо, Лаура, и еще тетя Лили, она умерла на прошлой неделе. Я не перенесу еще одной, Уинстон, я этого не выдержу. Это просто убьет меня. – Ее глаза наполнились слезами, и она повторила дрожащим голосом: – Я просто не вынесу, если ты умрешь, любимый.

– Не плачь, Эмма, пожалуйста, не плачь, малышка.

Новый приступ боли полоснул его. Лицо Уинстона стало пепельным и покрылось обильной испариной. Он тяжело вздохнул.

– Ладно, скажи им – пусть режут. По правде говоря, я не уверен, что смогу дольше терпеть такую боль. – Мягкая улыбка тронула его побелевшие губы. – Как говорят, лучше синица в руках, чем журавль в небе. Подпиши эти бумаги, Эмма, и покончим с этим.

– Я уже подписала.

Он попытался усмехнуться.

– Я должен был догадаться сам.

Эмма устало улыбнулась.

– Мне надо идти. Доктор сказал, что у нас мало времени. Сейчас каждая минута на счету.

– Да, дорогой?

– Ты будешь… ты сможешь подождать?

– Конечно, я буду ждать, дорогой. У меня и в мыслях не было уходить, пока операция не кончится, – она послала ему воздушный поцелуй, не осмелившись снова приблизиться к кровати, чтобы не потревожить его.

Эмма стояла в приемной морского госпиталя Чейпл-Аллертон и смотрела в окно, мысли ее были с Уинстоном, в операционной. Как должно быть ужасно для него потерять ногу. Он так гордился своей выправкой и мужественностью, обожал спорт и танцы, был таким подвижным по натуре. Эмма понимала, что Уинстону предстоит серьезная переоценка всех ценностей и в каком-то смысле ему придется начинать жизнь заново. Но несмотря на все трудности и ограничения, ожидавшие его, Эмма благодарила судьбу за то, что он остался жив. Он был ранен во время боя в Северном море. Его корабль, наполовину затопленный, сумел добраться до берега, и это просто чудо, что ему удалось попасть в большой порт Хамбер, который так близко от Лидса с его морским госпиталем. Иначе Уинстона уже давно не было бы в живых.

Эмма прижалась головой к стеклу и закрыла глаза. Через несколько недель ей исполнится двадцать девять. Всего двадцать девять, а она чувствует себя старухой, усталой и измотанной свалившимися на нее испытаниями. Заботливая санитарка поднесла ей чашку чая, и Эмма снова стала ждать. Она подумала, что ждать – это ее главное занятие в последнее время. Но больше всего она ждала писем от Пола, тревожась, когда они долго не приходили, и чувствуя громадное облегчение, получая от него записку, пусть хоть и короткую и наспех написанную.

Она достала из сумочки его последнее письмо. От многократного перечитывания письмо истерлось, многие слова в нем расплылись, залитые ее слезами. В середине февраля Пол вернулся во Францию, снова под начало полковника Монаша из Австралийского корпуса. Уже шла середина апреля, но он, слава Богу, пока был цел и невредим.

Медленно текли минуты. Прошло уже почти два часа с того момента, как Уинстона увезли на каталке в операционную. „Что-нибудь пошло не так? Может быть, они опоздали?” Неожиданно, когда Эмма начала думать, что сойдет с ума от беспокойства, к ней подошел врач. Он кивал ей головой и улыбался.

– Все хорошо, миссис Лаудер.

Эмма закрыла глаза и облегченно вздохнула.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Он не пришел еще в себя окончательно после наркоза, но он молод, здоров, силен и должен скоро пойти на поправку, – глаза врача слегка погрустнели. – Вот только одна вещь…

– Что?!

– Мы были вынуждены провести ампутацию очень высоко. Гангрена поднялась намного выше колена, и нам пришлось отхватить большую часть бедра, чтобы с гарантией удалить все пораженные участки.

– Вы можете сказать яснее – что это означает?

– Это означает вероятность того, что он не сможет носить протез.

– Мой брат не будет ковылять на костылях остаток жизни и не проведет его в инвалидном кресле! – вскричала Эмма. – Он будет ходить, даже если мне самой придется спроектировать этот чертов протез специально для него. Он пойдет сам, вы слышите меня, доктор!..

И он пошел.

Этому предшествовали изнурительные дни, недели, месяцы, тяжелые для них обоих. Перепады в настроении Уинстона были бурными и непредсказуемыми. Радость от того, что он остался жив, сменялась депрессией, из депрессии он вдруг впадал в ярость по поводу своих несбывшихся надежд и принимался исступленно жалеть себя, потом также неожиданно к нему возвращалось состояние эйфории, сменяемой самой черной меланхолией. Эмма упрашивала, Уговаривала, умоляла, ругалась с ним, взывала к его самолюбию, шла на любые уловки, какие только могла придумать, чтобы ободрить Уинстона и укрепить его дух. Ее единственным оружием была упрямая вера в непобедимость человеческого духа, уверенность в том, что для человека нет ничего невозможного в жизни, если он наделен достаточной волей. Очень медленно ей удалось добиться сдвигов к лучшему в моральном состоянии Уинстона. Безжалостно подстегивая его, Эмма за несколько недель сумела ему внушить уверенность в возможном возврате к нормальной жизни. Она придавала ему силы, а ее несокрушимый оптимизм хорошо поддерживал его собственное, данное природой мужество.

Центр протезирования при госпитале Чейпл-Аллертон к тому времени завоевал широкую известность в Англии своими выдающимися достижениями в реабилитации инвалидов, чем он прославился с начала Большой войны. Врачи Центра беззаветно трудились, в кратчайшие сроки возвращая способность самостоятельно передвигаться больным, лишившимся ног. Уинстон в этом смысле не стал исключением. Его культя быстро зажила, и за два месяца врачи научили его передвигаться на костылях. Его записали в очередь на протезирование и выписали из госпиталя, откуда он переселился к Эмме жить до полного выздоровления. Когда прибыл изготовленный для него протез, то к радости и облегчению Эммы Уинстон смог надеть его, несмотря на малую длину оставшейся у него части бедра. Потребовались только две добавочные кожаные прокладки, смягчающие давление металла протеза на культю. Три раза в неделю Уинстона возили на одном из универмаговских фургонов в госпиталь, где он проходил физиотерапию и получасовое вытягивание культи. Кроме того, ему предстояла трудная и долгая работа, чтобы привыкнуть к протезу и научиться пользоваться им.

Однажды в октябре, через восемь месяцев после ампутации, Уинстон, самоуверенно улыбаясь, вошел в кабинет Эммы, крепко стоя на ногах и вполне уверенно владея протезом, и этот день стал одним из самых счастливых в ее жизни. Уинстон внял ее советам, и потратил месяцы на то, чтобы протез стал как бы частью его тела, и теперь его хромота была почти незаметна.

– Танцевать я, конечно, не смогу, но это лишь немногое из того, что я теперь не могу делать, – с гордостью сообщил он Эмме. Уинстон бросил свою палку на стул, прошел без нее через всю комнату и сел.

– Если надо, я могу ходить достаточно быстро и легко подниматься и спускаться по лестницам. Ты можешь не верить, но я могу даже плавать. А теперь, когда я окончательно выписался из госпиталя, я намерен подыскать себе работу.

– Но, Уинстон, ведь еще много месяцев назад я тебе говорила, что ты сможешь работать у меня. Почему ты не хочешь?

Уинстон помолчал немного и спросил:

– Здесь, в универмаге? Но что мне тут делать?

74
{"b":"4946","o":1}