ЛитМир - Электронная Библиотека

А может, лучше любовные стихи? В антологии мировой литературы их была просто уйма. Синь не покидало ощущение, что вовсе не обязательно влюбляться на самом деле, чтобы писать хорошие стихи о любви. Может, если втюхаться по уши, это даже помешает. Вот эдакая сердечная тоска и нетребовательное обожание, какое она испытывала к Бассу Эбби или к Розе в школе, – самое то. Так что Синь накропала изрядно любовных поэм, но по какой-то причине стеснялась показывать их учителю и испытывала только на Луисе. Луис с самого начала не верил, что из нее получится поэт. Надо же ему показать.

– Вот это мне нравится, – заметил Луис.

Синь всмотрелась в экран – которое?

Что за печаль я вижу в глубине твоей улыбки?
Обнять хочу ее, как спящее дитя.

Строфа получилась такая короткая, что прежде Синь как-то не обращала на нее внимания, но теперь ей показалось, что вышло неплохо.

– Это про Яо, да? – поинтересовался Луис.

– О моем отце? – воскликнула Синь. Щеки ее загорелись от смущения. – Да нет! Это любовное!

– Ну а кого ты еще любишь, кроме отца? – спросил Луис со своей обычной ужасной прямотой.

– Много кого! И любовь, это… Она бывает разная

– Да ну? – Он задумчиво воззрился на нее. – Я не сказал, что это стихи о сексе. Мне так не кажется.

– Странный ты, – отрубила Синь, ловко выхватив читник у него из рук и закрыв папку под названием «Оригинальные стихотворения 5-Лю Синь». – С чего ты вообще решил, что разбираешься в стихах?

– Разбираюсь я в них не хуже тебя, – поправил, как всегда, занудливо-честный Луис. – Я писать их не умею. А ты можешь. Иногда.

– Никто не может всякий раз выдавать шедевры!

– Ну… – Когда Луис говорил «Ну…», у Синь всегда ёкало под ложечкой. – Может быть, не буквально всякий, но у великих процент удач на удивление высок – Шекспир, например, или Ли Бо, или Йетс, или 2-Элай…

– Ну а что толку им подражать? – взвыла Синь.

– Я не имел в виду, что ты должна подражать им, – ответил Луис, чуть промедлив и уже другим тоном. До него дошло, что она могла обидеться на его слова, и это его огорчало. Когда Луис огорчался, он всегда вел себя очень вежливо. Синь прекрасно понимала, что он чувствует и почему, и что он сделает теперь, и осознавала яростную, скорбную нежность к нему, которая вздымалась в ее сердце, саднящую нежность.

– Да ерунда все это, – бросила она. – Слова – они такие неопределенные. Предпочитаю математику. Пошли, встретимся с Леной в качалке.

Когда они шли по коридору, Синь пришло в голову, что те строки, что понравились Луису, были не о Розе, как думала она сама, и не об ее отце, как показалось ему, а о нем, Луисе. Но все это были глупости, ерунда. Ну и пусть из нее не выйдет Шекспира. Зато она обожает Диофантовы уравнения.

4-Лю Яо

Как крепко было их прибежище, их защита! Все жители мира находились в большей безопасности, чем любой принц, любой избалованный выкормыш богатеев в прежние времена; в большей, чем любое дитя на Земле.

Здесь нет холодных ветров, на которых можно замерзнуть, или вязкой жары, на которой исходишь потом. Нет эпидемий, простуд, лихорадок и зубной боли. Нет голода. Войн. Оружия. Угроз. Ничто в мире не представляет угрозы, кроме той лишь угрозы, в которой мир находится постоянно. Но это – константа его бытия, состояние, о котором невозможно даже подумать, и только сны порой напоминают о нем – кошмары. Гнутся, трещат, лопаются стены мира. Беззвучный взрыв. Фонтан кровавых капель, и капелька тумана в звездной тьме. Все в мире находилось в постоянной опасности, угроза окружала мир. Такова природа безопасности – она отодвигает угрозу вовне.

А люди живут – внутри. Внутри своего мирка, его крепких стен и крепких законов, созданных и поддерживаемых, чтобы защищать и оберегать людей своей мощью. В этом мире живут люди, и угрозу ему могут создать только они сами.

– Люди опасны, – смеялся Лю Яо. – Растения с ума не сходят.

По профессии Яо был садовник. Это значило, что работал он ремонтником гидропонного оборудования и одновременно – генетическим контролером-ботаником. В садах он проводил все рабочие дни и большую часть вечеров. Жилое пространство 4-5-Лю наполняли растения – плетистые тыквы в вазонах, цветущие кусты в горшках с почвой, эпифиты, развешанные вокруг вентиляционных решеток и светильников. Большая часть растений была результатом генетических экспериментов и быстро погибала. Синь казалось, что ее отец жалеет этих нечаянных уродцев и из чувства вины приносит их домой, чтобы позволить им умереть в мире. Иные плоды опытов под его терпеливым присмотром вызревали и с триумфом возвращались в лабораторию под слабую просительную улыбку Яо.

4-Лю Яо был невысоким, стройным, красивым мужчиной, чьи черные волосы рано прострелила седина. А вот вел он себя не как красавец – был сдержан и стеснительно вежлив. Он был хорошим слушателем, но сам говорил немного и негромко, так что в обществе более чем двух человек вовсе не открывал рта. С близкими – матерью, 3-Лю Мейлинь, или другом, 4-Ван Юэнем, или дочерью Синь – он мог беседовать спокойно, когда это не требовало от него напора. То немногое, что пробуждало в нем любовь, Яо любил сдержанно, неброско и страстно: классическую литературу Китая, свои растения и дочь. Он о многом раздумывал и о многом переживал, но свои переживания и думы держал в себе, в тишине и молчании следуя их ходу, подобно тому, как человек, спускающийся в лодчонке по течению великой реки, лишь изредка берется за весло. О лодках и реках, об утесах и течениях Яо знал немного – кадры из клипов, слова в стихотворениях. Порой снилось ему, что он плывет по реке, но сны эти были нечетки. А вот землю он знал, с ней он соприкасался ежедневно, с ней работал. Знал он воздух и воду, эти смиренные, незримые субстанции, от чьей ясности, прозрачности чудесным образом зависит жизнь. Пузырек воздуха и воды плывет в звездных лучах сквозь сухой черный вакуум. И в нем живет Яо.

Лю Мейлинь жила в отсеке под названием блок Пеони, через два коридора от жилпространства ее сына. Вела активную общественную жизнь, ограниченную исключительно китайского происхождения жителями второй чети. По профессии – химик, работала в производственной лаборатории и занятие свое не любила. На полставки перешла, как только это стало прилично, а потом и вовсе ушла на отдых. Говорила, что не любит работать вовсе. А что любила – так приглядывать за детишками в яслях, играть, особенно на печенья-цветы, болтать, смеяться, сплетничать, разузнавать, что творится у соседей. Страшно гордилась сыном и внучкой и постоянно влетала в их жилпространство, принося то пампушки, то рисовые пирожки, то сплетни. «Переехать бы вам в Пеони!» – повторяла она постоянно, хотя и знала, что этого не будет, потому что Яо такой необщительный, но это ничего, вот только она все надеется, что Синь будет держаться своих, когда придет пора заводить ребенка, о чем Мейлинь тоже говорила неоднократно. «Мама у Синь славная, Джаэль мне нравится, – говорила она сыну, – но я так никогда и не пойму, с чего ты не захотел получить ребенка от одной из девочек Вонгов, и тогда бы ее мама жила прямо тут, во второй чети, и так все было бы здорово. Но тебе же все надо сделать по-своему. И, я должна сказать, хотя Синь всего наполовину китайского происхождения, по ней и не скажешь, она такой красавицей вырастет, так что ты, наверное, знал, что делал, если только в любви или с детьми кто-то может знать, что делает, в чем я очень сомневаюсь. Это все удача. Молодой 5-Ли на нее глаз положил, ты заметил вчера? Двадцать три ему уже, славный мальчик. А вот и она! Синь! Как тебе идут длинные волосы! Тебе бы их отрастить!» Материнская добродушная, деловитая, несерьезная воркотня служила еще одним потоком, в котором Яо покойно и рассеянно плыл, пока однажды этот поток не оборвался. Миг. И – тишина. Пузырек лопнул. Пузырек в мозговой артерии, сказали врачи. Еще несколько часов 3-Лю Мейлинь в немом изумлении взирала на что-то, видимое ей одной, а потом умерла. Ей было только семьдесят лет.

3
{"b":"49543","o":1}