ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

- Что - тоже?

- Ты тоже любила его. И мучилась. Мы обе…

Мы обе заплакали и в тот же миг очутились в объятиях друг друга. Как это ни странно, ненависть наша иссякла в тот самый миг, когда Ансит узнала, что я всю жизнь любила ее мужа. Я уверена, что все было бы иначе, будь Бардия жив, но его больше не существовало, и нам нечего было делить: мы обе были изгоями, мы говорили на языке, который не понимал никто, кроме нас, в этом огромном равнодушном мире.

В нашем языке не было слов - одни рыдания, слова же были для нас подобны острым клинкам, и мы старались не извлекать их из ножен.

Но это наше состояние не продлилось долго. Мне не раз случалось видеть в бою, как воины сходятся с противником в смертельном единоборстве, но налетает шквал, швыряет им в глаза сухую пыль, опутывает мечи полами плащей. Тогда бойцы забывают друг о друге, вынужденные бороться с ветром. Так и мы с Ансит. Нечто, не имевшее отношения к делу, сделало нас сперва друзьями на короткое время, а затем врагами - и уже навсегда.

Мы высвободились из объятий (я не помню, как это произошло); мое лицо снова закрывал платок, губы Ансит вновь непреклонно сжались.

- Ладно, - сказала я. - Благодаря тебе я почувствовала себя на миг убийцейБардии. Ты хотела причинить мне боль и добилась этого. Радуйся, ты отомстила. Носкажи, сама ты веришь в то, что сказала мне?

- Верю? Я не верю, я просто знаю, что царская служба выжала из моего мужавсю кровь - год за годом, по капле.

- Почему же ты не сказала мне? Одного твоего слова было бы довольно. Илиты подражаешь богам, которые дают советы, когда уже слишком поздно?

- Почему не сказала? - удивилась Ансит, гордо вскинув голову. - Чтобы тыоторвала его от трудов, в которых была вся его жизнь, вся его слава и доблесть (ибочто такое, в конце концов, какая-то женщина для мужчины и воина)? Чтобы сделатьиз него малое дитя или впавшего в детство старца, нуждающегося в уходе? Да, тогдабы он был только мой - но какой ценой?

- Но все же - только твой…

- Для меня важнее было принадлежать ему. Я была его женой, а не содержанкой. Он был моим мужем, а не комнатной собачкой. Он имел право жить такойжизнью, которой достойны великие мужи, - а не такой, какая угодна мне. Теперьты отбираешь у меня сына. Илердия повернулся спиной к дому матери; его манятчужие земли и непонятные мне вещи. С каждым днем он будет все меньше принадлежать мне и все больше - тебе и миру. Но неужто ты полагаешь, что я буду препятствовать ему, даже если бы мне было довольно пошевелить пальцем?

- И ты могла - ты можешь - терпеть это?

- Ты еще спрашиваешь? О, Царица Оруаль, похоже, ты ничего не знаешь олюбви! Нет-нет, я не права, просто, видно, царская любовь не такова, как наша. Выведете свой род от богов и любите, как боги. Как любит Чудище. Говорят, для неголюбить и пожирать - одно и то же, не так ли?

- Женщина, - сказала я. - Я спасла ему жизнь. Неблагодарная дура, ты быстала вдовой на много лет раньше, не прикрой я его своим телом в день битвы приИнгарне. Меня тогда ранили, и рана до сих пор болит к перемене погоды. А где шрамы от твоих ран?

- Там, где они остаются у женщины, рожавшей восемь раз. Да, ты спасла егожизнь. Спасла, потому что она была тебе полезна. Ты бережлива, Царица! Зачем терять верный меч? Позор тебе, пожирательница людей. Ты съела стольких, что и несосчитать: Бардию, меня, Лиса, твою сестру - обеих твоих сестер…

- Довольно! - закричала я. Воздух в комнате стал багряным. Мне пришло вголову, что, если я прикажу пытать и казнить ее, никто не сможет мне помешать.Арном не решится поднять голос. Илердия поднимет восстание, но не успеет спастиее, когда она будет корчиться на острие кола, как майский жук, проткнутый булавкой.

Но нечто или некто (если боги, то хвала им) сдержали мой гнев. Я пошла к двери, открыла ее, обернулась и сказала:

- Если бы ты посмела говорить так с моим отцом, ты осталась бы без языка.

- Ну и что? - сказала она.

По дороге домой я подумала: "Она получит назад своего Илердию. Пусть живет дома и трудится на земле. Станет деревенским мужиком, будет сыто рыгать, рассуждая о ценах на скот. А я могла бы сделать его большим человеком. Но он станет ничтожеством, и пусть благодарит за это свою мать. Ей больше не удастся обвинить меня в том, что я пожираю чужие жизни".

Но я оставила Илердию при дворе.

Божественные Врачеватели уже привязали меня к верстаку и принялись за работу. Гнев недолго помогал мне защищаться от правды; гнев устает быстро. Ведь Ансит сказала правдивые слова - она сама не знала, насколько правдивые. Я наслаждалась избытком работы и заставляла трудиться со мной допоздна Бардию, задавала ему ненужные вопросы, только для того чтобы услышать его голос, делала все, чтобы отдалить то время, когда он уйдет домой и оставит меня наедине с пустотой моего сердца. Я ненавидела его за то, что он уходит домой. Я наказывала его за это. Мужчина не упустит случая, чтобы высмеять того, кто слишком сильно любит свою жену, а Бардия был в этом смысле очень уязвим; все знали, что он женился на бесприданнице, и Ансит часто хвасталась тем, что ей нет нужды брать в прислугу девушек пострашнее, как приходится делать другим. Сама я никогда не поддразнивала его, но всяческими хитростями делала так, чтобы другие поднимали Бардию на смех. Я ненавидела тех, кто шутил над Бардией, но издевки над его семейной жизнью причиняли мне сладкую боль. Может, я все-таки ненавидела его? Может быть. Любовь иногда состоит из ненависти на девять десятых, но при этом остается любовью. В одном нет никаких сомнений: в моих безумных ночных грезах (в которых Ансит умирала или, еще того лучше, оказывалась блудницей, ведьмой или изменницей), когда Бардия искал моей любви и сострадания, я заставляла его вымаливать у меня прощение. Иногда я терзала его так жестоко, что он был почти готов наложить на себя руки.

Но все кончилось так странно… Часы моих терзаний остались позади, и жажда страсти угасла так же внезапно, как и возгорелась. Только тот, кто прожил долгую жизнь, знает, как многолетнее чувство, пропитавшее насквозь все сердце, может иссякнуть и увянуть в краткое время. Возможно, в душе, как и в почве, не самые красивые цветы пускают самые глубокие корни. А может, я просто постарела. Но, скорее всего, дело было вот в чем: моя любовь к Бардии (не сам Бардия) стала для меня невыносимой. Она завела меня на такие высоты и бросила в такие глубины, где любовь уже не может существовать - она задыхается то от отсутствия, то от избытка воздуха. Жажда обладать тем, кому не можешь дать ничего, изнашивает сердце. Только небу ведомо, как мы мучили его попеременно - то я, то Ансит. Ведь не нужно быть Эдипом, чтобы догадаться, как каждый вечер она ждала его, питая в сердце ревность ко мне, и эта ревность отравляла его домашний покой.

И когда жажда эта иссякла, все, что я называла собой, ушло вместе с нею. Словно у меня вырвали душу, как больной зуб, и на ее месте осталась дырка. Большего зла боги мне не причинят - так я тогда думала.

45
{"b":"49611","o":1}