ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Сердце в форме пустотела

омут звуков, стекающий в раковины ушей с пухлых крыльев, поросших жировыми складками. Вряд ли это Hаама, скорее убранство еще одного существа, облюбовавшего окрестности моего сознания. Я люблю подглядывать, как по его обрюзгшим перьям разгуливают судороги жеманности, когда оно, прикидываясь заботливой матушкой, извивается в пахнущем рыбой и водорослями танце. Мы умильно болтаем на неведомых друг для друга языках. Hо как бы там ни было, ему уже понятно, что в сумеречных недрах моей плоти рождается таинство, ужасный обряд, в котором нет и намека на снисхождение к его пышновздутым формам. Сквозь янтарь отчаяния, застрявший в его глазах, я различаю страх перед неподвижностью. Я думаю, оно уже догадалось о моей ненависти к миру, стремительно разлагающемуся подобно придорожной падали.

Бегство

нетленных законов сквозь песок, призванный из-под земли утолить мою жажду. Пересохшими вратами губ я пытаюсь словить вожделенный рой песчинок, но те ускользают от меня всегда и везде, собираясь вокруг засохших кустарников, пучков увядшей травы в знаки бесконечного алфавита боли. Это продолжается так невыносимо долго, что я не могу даже обрести достойное человека наказание: пусть самое ужасное, но с неприметной искупительной жертвой в награду. Если бы сегодня я крикнул им всем: "Бог умер!", то никто из них не посмел бы и в мыслях посчитать это безумием. Ибо они уверены, что для таких, как я, Бога нет и не может быть ни в небе, ни на земле. Мы, потерявшиеся в безвременье наследники всех поколений, уже в большой степени падшие ангелы. В гробницах своих тел, под аккомпанемент бесовской вакханалии вечного движения, мы парим скорбными птицами в зачумленных снах детей Авраама. Призраки для их взглядов, что струятся отравленными потоками из глаз, убаюканных бельмами самовлюбленности; они ни за что на свете не желают знать, куда впадает река, напоенная их гнилостным семенем. Взглянуть на нас очищенным взором - значит позволить вовлечь себя в освященное испепеляющими поцелуями страха действо, обретающее плоть и значимость линий только в преддверии последнего из земных дней.

Вечность

она застыла внутри меня, где-то на пол пути между верхним и нижним ртами - разбухшая масса с медяками рыжих глаз - две лупатые воронки, через которые плывут в никуда и обратно треснувшие мидраши, соблазны Царицы Савской, темный Алеф, пожирающий Алеф светлый, непреодолимый пехад, шорах ани венновах, беноит Ершалоим, Кол Hидре, козни Асмодея, баал халомот, нечистоплотные таргумы, беспечная Пирхей Авот, Ховевей Шион, шем ха фораш, Мах Тов Мелек Израиль - песочные всхлипы, искусство быть смирным, коварная облачность, свитая радиальным методом, столь любимым преисподних дел мастерами - они воздвигли семь кругов замысловатой темницы, из которой я выберусь, ступая бездыханными ногами по ступеням ниспадающих строк

И вот вся жизнь!

Круженье, пенье

Моря,

пустыни,

города,

Мелькающее отраженье

Потерянного навсегда.

Когда же наконец,

восставши

От сна, я буду снова я

Простой индиец,

задремавший

В священный

вечер

у ручья?11

II(12)(12bis)

То, що пiсля ретельних дослiджень було iдентифiковано, як рештки другого сна Iвана Бенерегеза, починаючи з другоi половини XI столiття i до цi?i доби залиша?ться найважливiшою нiчною реликвi?й у Киiво-Печерськiй лаврi. Вже в так званому Киiвському лiтописному зводi, над створенням якого мiж двома бiгствами до Тьмутороканi слiпався великий Hiкон, згадуються дивнi iгрища, що траплялись чотири раза на рiк опiвночi у печерi благого Антонiя. Про це ж, але декiлька завуальовано, розповiда? Житi? Феодосiя, яке було написане iншим ченцем Печерського монастиря - Hестором, вiдомим за прозвиськом Лiтописець. Hестор обережно, так щоб не розполошити янголiв, звикших дрiмати бiля мощесховищ, натяка?, що iнколи з печери iгумена Феодосiя, учня та соратника Антонiя, долинав не зовсiм зрозумiлий для братii гамiр, "яко же с? iм на кол?снiцах ?дущем, другиiм же в бубни бiющем, i iнем же в соп?лi сопущем, i тако всiм клiчущем, яко же трястiся п?щер? от множьства плiща злиiх духов".

Приблизно у 1093 роцi у тому же монастирi був складен лiтопис, який на початку слiдуючого столiття лiг до основи славнозвiсноi Повiстi вр?мянних лiт. Дуже iмовiрно, що до складу цього лiтописа увiйшла значна частина працi Hiкона. Враховуючи традицiю складення лiтописiв, котру дуже нагадують вибрики сучасних постмодернистiв (i у тому, i у другому випадках займання з iншого автору - справа честi), ця iмовiрнiсть рiвня?ться майже ста вiдсоткам. Це надто важливо, бо судячи по обмовкам пiзнiших джерел, у Hiкона викладалась бiльш повна у порiвняннi з добре вiдомою на далi, версiя вiдвiдування апостолом Андрi?м приднiпровських круч, "iде же посл? же бисть Ки?в". Звичайно, настiльки важлива iсторiя не могла не увiйти у самому повному виглядi до слiдуючих за часом лiтописiв, до того ж складених в одному монастирi. Але в наслiдок боротьби мiж святими отцями за вплив на великокняжий престол займання з Hiкону зазнало сутт?вого скорочення, бо недвозначно вказувало на привiлеi у цiх зазiханнях Печерських iгуменiв. I на сьогодення ?диним джерелом, проливаючим хоч якусь подобу свiтла, щось на зразок отрутнолюмiнесцiйного свiчення, на первiсний варiант розповiдi про дiяння апостола Андрiя на берегах Борiсфену залиша?ться зберiга?мий з трепетом у стiнах лаври переказ.

Зовнiшня канва переказу не становить особливоi та?мницi й сюжет його, блукаючи мiж тiнями Iвана-Богословського та Стефанiвського вiвтарiв, стомлено наголошу?, що крiм встановлення хреста й пророцтва о виникненнi Киiва Андрiй Першозванний передав одному з мiсцевих волхвiв та?мний знак або, скорiше, заповiтний замiр. Знання о цьому замiрi передавалось вiд поколiння до поколiння, доки воно не зробилось ?диним скарбом преподiбного Антонiя, котрий десь на початку XI столiття оселився в однi?i з печер на околицi Ки?ва. Там у печерi вiн i заклав його бiсам, шо дуже голосно та нестримано оплакували своi колишнi силу та славу - тужливим виттям вони вiдвертали святого вiд старанних молитв. В обмiн на спадок апостола бiси, присягаючись на Святому Письмi, обiцяли Антонiю навiдуватися до нього на протязi 36 рокiв тiльки чотири раза на рiк: у нiч на передоднi Рiздва, на Масницю, в нiч на Iвана Купала та ще один раз, коли це iм буде до вподоби. Пiд час тих стричань Антонiй мав нагоду перевiрити цiлостнiсть закладенного майна i був зобов'язан величати бiсовi души iх колишнiми iменами: Перун, Велес, Хорс, Дажьбог, Стрибог, Сiмаргл, Мокошь, Сварог, Ярила, Кострома, Триглав, Hавь. Крiм того йому приходилось смиренно витерплювати бешкет, зчиня?мий нечистими, але, слава Творцю, з першими пiвнями гостi починали збиратися до Пекла, запалюючи в очах благого надiю на забуття у сiрому ковбанi ранкового сна.

15
{"b":"49733","o":1}