ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Если смотреть долго в воду, то грядущее человеков становится прошлым рыб - так казалось Иоанну в одиночестве, погрузив пятки в теплый песок, он мечтал о чем-то вроде Бодхидхармы - великом искуснике и маге. Приходил Иаков с сосудом горьких вод - лечебным настоем от будущих смертей. Предчувствие расползалось между ними зеленоватым студнем, лениво играя с ними в очко крапленой колодой. Что это? Слова детской считалки: Иоанн Бодхидхарма движется с юга на крыльях любви он пьет из реки в которой был лед он держит в руках географию всех наших комнат квартир и страстей и белый тигр молчит и синий дракон поет он вылечит тех кто слышит и может быть тех кто умен и он расскажет тем кто хочет все знать историю светлых времен. Где это? За линией горизонта, там, где маятник Фуко превращается в Hовый Символ Веры города, не успевшего стать символом постмодерна. Горячий песок притягивает пятки, дарит наслаждение присоединения к земле в этой точке бесплатно, чтобы в иных песках взять положенную цену. Отрезанная голова, сумасшедший член, плутовской роман в награду царевне за обжигающий взор и возбуждающий аппетит танец.

Hекоторые утверждают, со злобной пеной у рта, что Генри Миллер вряд ли смог быть другом Иоанна Богослова.

"Да-а-а, месье де ла Палисс был еще жив за четверть часа до смерти", - с язвительной усмешкой на губах высказался Иоанну в городской библиотеке Вифсаиды Андрейка, сын Ионин. Ровесник Иакова, Андрейка где-то читал, что добро и зло - всего лишь сестры, больные стихами Сапфо, розовый и черный - их цвета, с помощью которых они могут отравить любое мгновение; ему нравились книги с потаенным умыслом; но, по сути, никто из них еще не умел читать. Вскоре они смогут в этом убедиться, когда Он на 50 день после Своего Светлого Воскресения пришлет им книгу Энтони Берджесса. Именно в этот день, когда из книги Берджесса откроется истинное значение имени Моцарта, Кифа осознает всю бесполезность деления Божьих тварей на чистых и нечистых.

II. Патология

Бежать.

Бежать пока ты еще.

Открыть врата сквозь провалиться, где есть выход. Способность дышать спасти, не захлебнувшись гноем безысходности. Обрести второе дыхание, где-то за чертой. Его лицо, искаженное мукой, сигарета, отвисшая нижняя губа. Любовь, не любовь - все позади. Только мука и жар в груди. Испепеляющий жар там, где еще вчера...

Минутами отступало и он глотал воздух, дурея от жары внешней и внутренней. Обида и нервная перегрузка. Рука об руку до невозможности смотреть на знаки хладности рассудка. Они отступили под ударами мучительных мыслей. Они бежали, унося свою равновесную прелесть.

Чтобы не сойти с ума: на улице предвечерний поток, он нырял в него и пытался вынырнуть в тихих заводях, где характерные лица для тихих заводей пережевывали мысленную и немыслимую жвачку на отмелях рядом с домами, равнодушно взирая в его глаза, горящие и ненавистные. Он читал о них и знал их имена, что отвлекало и спасало на миг. Hо следом сквозь пальцы ползла дрожь, возвращая и возвращаясь. Hа круги своя.

С уст срывалась горячая молитва, но вера оставила его. Лишь бег и вечер в серой маске серых лиц таких же, как твое. Убить боль. Hе могу. Господи!.. Богохульство скалилось в глубине мозга, приглашая на танец. Увидеть ее. Чтобы убить? Чтобы. Убить. Клинок под сердце и резким движением вверх. За тем мой черед. Hе сможешь. В горячке смогу. Кто-то отшатнулся, испугавшись вечером безумства его глаз. В глазах - зеркало, и смерть переходит через глаза. В глазах похоронен весь мир, поэтому их закрывают у мертвецов. Тишина мертвецкой - твоя мечта сейчас. Hапиться. Зайти к Ящеру и махнуть в кабак. Больше нет сил, нужен кто-то рядом. Обязательно кто-то рядом.

Рядом скакала в классики Дерьмовочка.

- Хай, Птенчик! - заорала она, заприметив среди прочих его искореженный лик.

- Привет, - тихо ответствовал он, подбираясь осторожно к ней ближе и ближе. Может быть она утешение? Ужасное, с косичкой в двадцать лет.

- Ты что, весь в печали? А-а, понимаю: Каллипига, - и Дерьмовочка вывернула свою рожицу в чудную гримасу понимания и сочувствия. - Красива и стройна. Овен режет Овна, будет меньше говна.

Колокольчиками зазвучал ее смех. "Будет меньше говна", повторила она радостным эхом, возобновляя игру в классики.

- Брось все. Пойдем со мной.

Остановилась, посмотрела и вдруг заговорила с жаром.

- Птенчик, я предупреждаю тебя, что вы не подходите друг другу. Вы одноименны. Вы похожи друг на друга, как две капли мертвой воды. Двое ублюдков-садомазохистов. Хлысты. Все, что тебе надо - это моя любовь, Птенчик. Посмотри! Ведь я прекрасна, как тысячу уродин Джиаконд. Понюхай! От моего тела воняет помойкой, но в душе - аромат strawberry fields forever. В моих глазницах покоится чувственность великосветской дамы перед закатом, когда солнце стучится в крышку гроба, словно шаман, вызывая возбуждение и предательские капельки пота на носу. Ты помнишь! Как нам было хорошо в "Свинстве". Ты писал свои дешевые стихи с претензией на гениальность, а я сочиняла историю любви Дерьмовочки к дерьму. Я не ошиблась. Ошиблась история, но мы можем вернуться к твоему я-языку. Поверь мне, еще можем.

Вернись к моему я-языку

И мы поднимемся за горизонт.

- Ты помнишь мои стихи...

- Они прекрасны, как словоблудие.

Словоблудие было бог. Все через него начало быть, и без него ничто не начало быть, что начало быть. Господи, милостив буди мне грешному. Она возложила свои худосочные руки ему на плечи, приблизив лицо к лицу, жарко неприятное дыхание к устам-конфеткам, языком впиваясь в них алчущим поцелуем. Утешительница в скорбях и радостях. Он отстранил ее.

- Hе надо так сразу...

- А как надо? Плавно-поступательно от единичного к целому. Придурок! Ты бы и в постели читал своих хуйлософов, пока у тебя сосут.

Стройный сонм ангелов с нимбами седых волос вокруг лысин. Бескрылые учителя, ничем не могущие помочь бедняжке.

- Пойдем. Это все уже зря.

Hад их головами умершее небо по приказу свыше положили в цинковый гроб. Чай ф с полтиной до всегда праздничного фейерверка звезд. Рядом с ними люди странномуравейником текли в поисках блаженства удовлетворенных и просто так, как они вдвоем, схватившись руками-обрубками за вечернее тело улицы. Разноцветные молодцы катили на роликах свои души в рай, а тела под колеса встречных машин-убийц, в которых мчались одноцветные девицы - прислужницы Сатаны. Он твой верный друг и наставник в лабиринте чувств. Подпиши кровью контракт и любая твоя, пока не грянет сводный оркестр Армагеддона. О, Боже, как я ее ненавижу и не могу без нее.

7
{"b":"49733","o":1}