ЛитМир - Электронная Библиотека

Он говорил это, опустив глаза, изучая предметы на столе. Но закончив, он в упор, почти с мольбой посмотрел на меня.

— Мы бы хотели уладить… — начал было Бастер с готовностью.

— Нет, — сказал я. — У нас нет такой возможности.

Судья Хернандес попытался напустить на себя обычную суровость.

— Тогда ладно, — отрезал он. — Давайте приступим к делу.

Его пальцы, словно сметая что-то со стола, дали нам понять, что можно отойти. Судья находился в затруднительном положении и легко мог загнать меня в угол. Он, несомненно, испытывал сильное давление, как и я, давление политических сторонников Остина. Присутствие Бастера за столом защиты было живым напоминанием об этом давлении. И судья мог оказать им услугу. Для этого у него имелась не одна уловка. Он мог разрушить обвинение, заявив, что мой свидетель слишком мал для дачи показаний. Он мог воспользоваться юридическими тонкостями и освободить Остина. Но тогда бы полетела его карьера. Вне зависимости от того, что такое решение удовлетворит влиятельных людей, на следующих выборах избиратели припомнят, как он благоволил насильнику и отпустил его на свободу, даже не дав присяжным решить, виновен он или нет.

Судья разрывался между интересами моими и Остина. Мне казалось, гордость судьи была задета тем, что он так очевидно попался в ловушку. Раздраженное, напряженное выражение его лица тем утром только доказывало это.

Но он все же мог подставить меня и угодить своим друзьям. Мы все были в дурном расположении духа. Публики набралось человек тридцать — сорок: репортеры, друзья и просто любопытствующие, но по существу мы все-таки были оторваны от внешнего мира. Состав присяжных еще не оговорен. Я взглянул на Остина Пейли, сидевшего за столом защиты. Он обернулся на мой взгляд, но не улыбнулся, как обычно. Он, казалось, сочувствовал мне, незадачливому другу, который по недомыслию рушит свою карьеру. В его глазах затаилась грусть, никакого испуга. Я внимательно изучал его.

Наше внимание отвлекли вошедшие в зал заседаний предполагаемые присяжные. Не знаю, как ведут себя адвокаты, чтобы расположить к себе присяжных. Многие безучастно улыбаются. Сам я спокойно сидел, сложив руки, пробежав равнодушным взглядом по их лицам, пока они занимали места. Они нервничали, проявляли любопытство, отводили смущенные взгляды, как будто их самих собирались судить, что отчасти было правдой.

Как и все юристы, я опасаюсь присяжных и не доверяю им. Кто эти люди, которые приходят с улицы, чтобы оценивать нашу работу, ничего не зная о правосудии, о предыстории дела? Но первоначальный состав присяжных и вовсе вселяет в меня страх своей непредсказуемостью. Из тридцати двух людей мы выбираем двенадцать, которые выносят приговор. Где-то среди них, я знал, были двенадцать человек, которые признали бы виновным любого подозреваемого, которого я бы им показал. Защита в свою очередь надеялась обнаружить дюжину, которая проголосует за помилование. Но как можно было их проверить, когда они изворачивались, скрывали свои чувства и изо всех сил пытались избегнуть участия в суде или, наоборот, попасть в состав присяжных? Отсеивание присяжных — самая опасная часть судебного процесса, во время которой можно выиграть дело или окончательно погубить, не догадываясь о последствиях того момента, когда будет уже слишком поздно.

Мы с Бекки хотели видеть среди присяжных людей, у которых были дети, их воображение подсказало бы им, что стало бы с их чадами, если они попались бы в лапы монстра. Но вскоре стало ясно, что защита также была заинтересована в людях семейных.

— Сколько вашей дочери, миссис Пагли? — спросил Элиот улыбаясь, тщательно избегая показаться ироничным.

— Ей семь лет, — быстро и уверенно ответила женщина, как она отвечала и на остальные вопросы.

Элиот кивнул, как будто представил себе ребенка.

— Вам когда-нибудь случалось уличать ее, пусть даже в незначительной лжи, чтобы привлечь ваше внимание?

Женщина, казалось, задумалась над вопросом, но замотала головой еще до того, как Элиот закончил говорить.

— Нет, не думаю.

— Нет? — переспросил Элиот недоверчиво.

И все члены состава присяжных посмотрели на женщину скептически.

— Она никогда не приукрашивала, не привирала ради внешнего эффекта? Господи, вот это честный ребенок! Ей надо давать показания в суде! — сказал Элиот, вызвав дружный смех.

Бастер в это время отмечал присяжных, которые качали головами, сомневаясь в правдивости ребенка.

Это называлось «отправить присяжных». Вопросы Элиота были адресованы не одному члену суда, а всем сидевшим перед ним. Он не только вытягивал информацию, но и загружал их мозг своей. Элиот махом решал несколько задач; задавал вопрос одному из предполагаемых присяжных, по реакции отбирал других, удобных защите, а также вбивал в их головы мысль, что дети часто лгут, им нельзя верить на слово.

Мы тоже были начеку.

— Как вы узнаете, что кто-то говорит вам неправду, мистер Хендрикс? — с любопытством спросила Бекки.

— Не знаю, — с беспокойством произнес слесарь средних лет, — по глазам подмечаю, нервничает ли он.

— Правда? И это срабатывает? — спросила Бекки, как будто на самом деле хотела знать.

Бедный мужчина пожал плечами.

— Не знаю. Думаю, мне не врут.

Многие закивали головой. Бекки тоже кивнула.

— Хочу вам сказать, — добавила она, — я не могу точно проверить. Я всем доверяю. Я самый доверчивый человек в Техасе.

Бекки была самой молодой среди юристов в зале. Присяжные с улыбкой восприняли ее юношескую наивность. Они инстинктивно верили ей.

— Я взяла за правило, — продолжила она, — не принимать окончательного решения, когда иду в магазин. Потому что стоит продавцу раскрыть рот, я ему уже верю. Причем каждому его слову. Я могу купить все, что угодно. Поэтому я заставляю себя уйти, прихожу домой и только потом задумываюсь: «Подожди-ка, этот парень пытается мне что-то продать».

Присяжные снова закивали. «Да, конечно, продавцы всегда лгут. Мы думали, что вы говорите о нормальных людях».

— А иногда, — продолжала Бекки, — я слышала, как прокуроры говорят с мистером Блэквеллом: «Это наш босс» — и хвастаются ему, как виртуозно только что выиграли дело в суде, какие изумительные вопросы задавали, блестяще спорили и положили на обе лопатки противника. И я с восхищением слушаю, надеясь, что когда-нибудь достигну их мастерства. А потом я слышу от других людей, присутствовавших на этом судебном процессе, что «Эдди не слишком удачно провел процесс, просто ему повезло, он постоянно запинался, но все решилось в его пользу».

Присяжные согласились. «Ну, конечно, люди лгут рады выгоды».

— И я поняла, — Бекки уже не казалась такой наивной, она, похоже, выросла в глазах присяжных, повзрослела, стала мудрее, и ее не так просто было обмануть, — что люди, которым есть ради чего лгать, кажутся наиболее искренними. Человек, который не извлекает выгоды из своего рассказа, бывает, запинается и кажется неуверенным в себе, но тот, кому действительно есть что терять, кто должен заставить вас поверить ему, натренирован, спокоен, и его лицо излучает искренность. Вы согласны со мной, мистер Хендрикс?

Ответ не имел никакого значения. Это была возможность показать, что, если Остин Пейли будет выглядеть искренним, это результат его долгой работы в суде. Присяжные уже не улыбались. Некоторые из них поглядывали на Остина. Они поняли, о чем говорила Бекки.

Судья отпустил предполагаемых присяжных на время, и юристы, представлявшие противные стороны, разделились. Мы с Бекки составили свой список. Мы не были уверены, что в окончательном составе будут все, кто нам приглянулся, мы могли только вычеркнуть тех, кто нам не подходил. Мы вычеркнули десятерых, и защита исключила десятерых. Двенадцать оставшихся, в ком не была уверена ни одна сторона, стали присяжными. Я наблюдал, как они занимали свои места, как всегда убежденный, что ошибся в выборе.

— …Мы собираемся представить доказательства, что подсудимый привлек к себе группу детей, выбрал одного из них, мальчика, и вошел к нему в доверие. А потом, воспользовавшись этим доверием, совершил самое ужасное, что может совершить взрослый мужчина по отношению к ребенку — сексуальное насилие. — Я не брызгал слюной, произнося вступительную речь, и в моем голосе не дрожала слеза. Я смотрел на присяжных и излагал факты, которые были очевидны и просты, мы с Бекки решили, что наше обвинение должно быть именно таким. Я вернулся на свое место, в то время как судья Хернандес попросил Бекки вызвать нашего первого свидетеля.

54
{"b":"5025","o":1}