A
A
1
2
3
...
14
15
16
...
43

Лиз пересекла шоссе на уровне галерей Санкт-Маркус и пошла на авеню Халрейдер, расталкивая плотную толпу прохожих плечом. Цвет заходящего дня приглушал краски своей пепельной вуалью. Люди, какие-то безрельефные, казались изображениями, намалеванными на фасадах и воротах и создающими иллюзию реальности.

Лиз задыхалась. Сунув руку под куртку, она обнаружила, что майка на груди увлажнилась от пота. Глазами разыскала вход в торговую галерею, расположенную в узком проходе, увенчанном прозрачным куполом. Дождь стучал по стеклянному своду, смывая с него голубиный помет. Из лавочек вылетали лазерные лучи, рассекая пространство разноцветными диагоналями и вызывая желание перепрыгнуть через них. Лиз оттолкнула двух или трех зазывал, даже не прислушавшись к их словам, и почти побежала к бутику Тропфмана. Бывший полицейский был один. Затянутый в белый халат, в котором напоминал подручного мясника, он силился почистить зубы пуделю, зажатому под левой рукой. Животное отбивалось и пускало обильные слюни. Из его рта шла пена, глаза расширились от страха. Не вызывало сомнений, что пудель разъярен и готов укусить каждого, кто окажется поблизости. Да и сам Тропфман был в ярости. Его одутловатое лицо тряслось, лоб покрылся испариной, лысина, артистически прикрытая тремя прядками, оставшимися после разрушительного действия себореи, блестела. Под стенами громоздились кучки зубной пасты. На полках стояли баночки с мазями. Несмотря на беспорядок, из-за запаха лекарств возникало впечатление, что находишься в аптеке. Электрический звонок над дверью пронзительно звякнул. Тропфман поднял голову. Через пару секунд он узнал Лиз. Его блестевшие глаза и красные пятна на щеках указывали на то, что он прилично выпил. У кассового аппарата Лиз заметила бутылку узо, стакан и лимоны. На другом конце прилавка допотопный электрофон крутил пластинку с гнусавой арабской песенкой в исполнении Нкуле Бассаи, записанную в Нашвиле в 1956 году; Ахмед Шукран — корнет, Бен Зимер — тромбон.

— О, это ты, Лиззи! — запинаясь, пробормотал толстяк и приподнял зубную щетку со стекающей с нее слюной и пеной. — Вот не ожидал…

Он отпустил пуделя, и тот сразу стал выплевывать белую пасту на плиточный пол.

Диск поскрипел немного, потом пошла основная часть темы в джазовом исполнении с тем же самым Нкуле Бассаи. Лиз прислушалась, и ей показалось, что она узнала очень чувственные вибрато Икхмета Хассана. Его кларнет доминировал сейчас в оркестре.

— Это запись шестьдесят девятого года, — пояснил Тропфман, вытирая руки. — Она сделана в Оперном театре Туниса. С тех пор лучшей не было. Он тогда как раз расстался со своей вдохновительницей Линдой Волкова. Отъезд этой шлюшки позволил ему записать лучшие куски. Выпьешь что-нибудь?

Не дожидаясь ответа, Тропфман достал из шкафчика второй стакан, налил в него узо. Пальцы его, испачканные зубной пастой, оставляли беловатые следы на всем, к чему он прикасался. Он стал выдавливать лимон, так сильно сопя, будто эта работа требовала от него неимоверных усилий.

— Меня всегда интересовало, почему Бассаи давал названия своим песням на голландском языке, — сказала девушка. — Моя любимая — «Я ухожу». У меня есть и пять гамбургских версий, — эти импровизации он сочинил за одну ночь. — Помолчав, Лиз добавила: — А у тебя все в порядке?

Тропфман пожал плечами.

— Идет потихоньку. Клиентуру в основном составляют мамочки, которые пичкают своих собачек сладостями, а потом удивляются, видя, что у тех испорчены зубы. Они готовы покупать что угодно, лишь бы у собак блестели клыки. Вообще-то мне грех жаловаться. А ты все еще возишься в грязи на флоте?

Лиз поморщилась, секунду поколебалась и приступила к делу:

— Вой именно поэтому я и пришла. Мне нужны кое-какие сведения. Ты состоял членом следственной комиссии. Я хотела бы…

— Брось, Лиззи! — оборвал ее толстяк, рассматривая свой стакан. — Послушайся совета: брось…

— Но почему?

— Гнилое это дело, мутное. На нас давили со всех уровней, мы так ничего и не расследовали. Всякий раз, когда мы удивлялись, задавали вопросы, некий ученый из военного ведомства без обиняков обзывал нас ничего не понимающими кретинами. Вот так все и было. А теперь, если тебе действительно очень нужно, я готов повторить, что мне ответили. Что тебя особенно поражает во всем этом?

— Мер… Мертвецы… — отважилась Лиз. — Эта история с естественной мумификацией. Если ил так действует на тела, почему последствия не сказываются на ныряльщиках? Наши руки часто оголены, лица — тоже, когда мы пользуемся скафандрами для кратковременных операций… По идее наша кожа должна быть в этих местах плотной, как картон. Я уж не говорю о рыбах.

Тропфман пожал плечами.

— Я десяток раз спрашивал об этом, и мне всегда отвечали одно и то же: ил влияет только на неживой организм, поэтому рыбы и ныряльщики нечувствительны к его свойствам.

— Но трупы? — настаивала девушка. — Это категорическое запрещение поднимать их кажется мне не совсем умным, несоответствующим…

— Как и мне, тебе известна аргументация мэра: никаких эпизодических захоронений! Это плохо подействует на электорат. Словом, я могу утверждать, что в первое время действительно подняли десяток трупов из разных мест для проведения вскрытия. Результат исследования поразил: никто не умер от утопления! Похоже, все погибли за секунду до наводнения. В их легких не обнаружено ни капли воды, а бронхи странным образом повреждены, словно в них попали какие-то ядовитые испарения… газ, к примеру. Придя к такому выводу, запретили дальнейшие исследования. Врачи из военного ведомства заговорили, что ядовитые испарения — следствие брожения ила, и дело закрыли.

— А уцелевшие… — пробормотала Лиз, — их-то зачем оставлять в глубине, в воздушных карманах?..

Тропфман, осушив свой стакан, криво усмехнулся.

— Неверно, — весело оскалился он, — их подняли! О! Совсем немного, четырех или пятерых, но все же подняли. Происходило это под большим секретом. Тех типов поместили в военную психиатрическую клинику. Все они сошли с ума при контакте с насыщенным кислородом воздухом. Кислород сжигал их мозг, окислял мозговые клетки! Походило на то, как если бы их мозг начал ржаветь в рекордное время. Происходило нечто вроде ускоренной дегенерации, превращавшей их в стариков за несколько часов. Их поместили в барокамеры, но это ничего не изменило. Меня поразило, что сразу после катастрофы с ними произошла такая необратимая мутация. Слишком быстро, не так ли?

Лиз поморщилась.

— Правдоподобнее было бы допустить, что за секунду до бедствия что-то отравило воздух в туннелях, вызвав мгновенную смерть людей? Это ты хочешь сказать? Это что-то, этот… газ, затем накопился в карманах, смешавшись с оставшимся воздухом. И на этот раз слабая концентрация не повлекла за собой смертей, но зато за короткое время вызвала органические мутации?

— Это ты говоришь так, дорогая Лиззи, — загоготал толстяк, — я же не говорю ничего! Абсолютно ничего. Только заметь, что в этом случае становится понятным, почему мэр не считал необходимым спасать выживших. Представляешь себе всех этих субъектов, накопивших странные симптомы за многие месяцы? Пресса не преминет подчеркнуть любопытную сторону происшедшего. А так никто не рискнет залезать в подводный лабиринт, чтобы взглянуть на них.

— Конечно, даже если превратить больницы в огромные кессоны, этого будет недостаточно, чтобы надежно изолировать их от общественности, родственников, друзей. Вид такой деградации не позволит ничего забыть.

— Верно! — Тропфман выплюнул косточку от лимона. — Мэр хорошо все рассчитал, поверь мне! Те, кто находится в воздушных карманах, успокаивают людей. Каждый говорит себе, что тот, о ком я думаю, возможно, еще жив, и все не так печально. Зато, зная, что тот стал дебилом, дегенератом, люди не пожелают получить его обратно… И потом, три года уже прошло. Время и привычка сделали свое. Такой порядок вещей устраивает всех. Надежда остается, но вера угасает. Тогда, чтобы избежать разочарования, начинают подпитывать неосведомленность. Миф о выживших — это и есть способ облегчить горе… Вот пример стилистического трюкачества: «Он наверняка еще жив, но я не хочу видеть его в таком состоянии. Пусть уж лучше дети сохранят прекрасный образ своего отца!» Понимаешь? Надо быть ловким политиком, чтобы предвидеть развитие событий, как в этом случае… Браво! — Он замолчал, выдавил еще один лимон. Диск приступил к последнему пассажу: «Я уйду, не оставив адреса». Нкуле Бассаи исполнял соло на пианино. Его левая рука отбивала непривычный прерывистый ритм, правая мягко порхала по клавишам. — Если забавы ради захочется немного побредить, — зашептал Тропфман, — можно наплести себе кучу небылиц, вообразить, к примеру, что мумификация трупов — запрограммированное следствие действия боевого газа, пущенного в туннели. Представь себе субстанцию, которая, удушив противника, приостанавливает процесс разложения организма. Это позволяет избежать риска возникновения эпидемий после массового уничтожения врага. Появляется неожиданная возможность отравить весь город, не столкнувшись с проблемой, которую представляют собой тысячи мертвецов, гниющих на улицах. Обладая умением осуществить мгновенную мумификацию, кое-кто испытает удовлетворение от того, что способен вести чистую войну. Чистая война — навязчивая идея военных. Война без разрушений, без неконтролируемого заражения, без радиации. Голубая мечта главных штабов — это уничтожение противника при сохранении городов, промышленности, центров производства. Ракеты, ядерное оружие, обычная война и война бактериологическая никогда не дадут таких шансов. Такие войны всегда сопряжены с неприятностями. Окружающая среда загрязнена, все разрушено, территория необитаема. А что касается заражения вирусами, то дело это рискованное. Никто не знает, до какой степени оно дойдет и не ударит ли бумерангом нам по морде.

15
{"b":"5047","o":1}