ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— А если бы она обратилась за помощью в епископство?

— Это меня не пугало. Накануне брачной ночи я велел трем врачам осмотреть Орнана. Все они дали заключение о великолепном здоровье барона. Об этом мне и так было известно. Дурак Орнан поверил, что он чудесным образом выздоровел, и прижал меня к своему сердцу… Но Ода не присутствовала при этой сцене.

— Зачем убили настоящего отшельника и закопали поддельную статую святого Иома?

— Старик не позволял нам свободно хозяйничать в обители. Он грозил подать жалобу. Ну а что до статуи… я не хотел, чтобы Гюг де Шантрель забил тревогу и устроил скандал. Лучше было бы, чтобы в его глазах ты прослыл лжецом. Поговорив с ним, я узнал, что от всех этих сомнений у него началась бессонница, и он не мог не поделиться ими со своей дочерью. В этой игре рикошет приносил лучшие результаты, чем прямой удар, понимаешь? Один из друзей Ираны согласился сыграть роль отшельника. Старый трубадур был не прочь немного подзаработать. Он произносил слова по шпаргалке, не вникая в их смысл.

Жеан спустился с кровати. Он вдруг показался себе смешным, с кинжалом в руке. Дориус тоже встал, взял тряпочку, чтобы стереть с шеи кровь.

— В этот момент, — продолжил он, — Ирана находится с Робером в давно приготовленном укромном местечке. Язык у нее хорошо подвешен. Начнет она с оплакивания Оды вместе с молодым человеком, сложит песню о мадемуазель де Шантрель, осушит слезы на щеках юноши. Возникнет взаимопонимание, как это всегда случается. И закончит Ирана тем, что утешит Робера в своей постели. Она все предусмотрела. Я приказал троим своим людям шататься вокруг их убежища, чтобы голубки как можно дольше оставались в нем. Не много потребуется времени, чтобы Ирана утешила его на свой манер. Вот и вся ее награда: целиком завладеть Робером — так какой-нибудь сеньор делает себе подарок, привезя с Востока красивое животное. Она заставит Робера поверить, будто за его голову назначено вознаграждение, что он и носа не смеет высунуть, не подвергаясь опасности, что его повесят… Время будет играть в ее пользу. Ода мертва, Ирана жива и опытна в искусстве любви. Она сумеет стать для него необходимой.

— Она пользовалась мною… — подавленно вздохнул Жеан.

— Она использовала всех, — глухо отозвался Дориус. — Слишком много смертей. Дух захватывает при мысли о расплате. Не думал я, что совесть меня заест. Я считал себя очерствевшим, циничным, готовым на все, чтобы стать одним из князей церкви; я ловлю себя на мысли, что стыжусь своих деяний. Стань я прежним, это доставило бы мне больше радости.

Дориус подошел к столику с письменными принадлежностями, ощупью засветил свечу и показал пергамент.

— Смотри! — сказал он. — Это мое назначение на должность главного приора. Архиепископство склонилось перед последней волей Орнана де Ги. Оно добьется от сюзерена разрешения превратить замок в местопребывание ордена братьев-экзорсистов, которых я буду обучать всем тонкостям борьбы с демоном. Я помог Иране, она помогла мне. Каждый получил то, чего желал… и все же во мне остался какой-то горький осадок.

— Значит, это ты насыпал яд в мясо кабанчика? — спросил Жеан.

— Да, сделать это было легко, так как в мои обязанности входило благословение всех пиршественных блюд. Я благословлял их ежедневно, поэтому никто не обращал на меня внимания. К началу пиршества я нарочно опоздал и благословил блюда на лестнице башни. Я выбрал блюдо с зажаренным молодым кабанчиком потому, что его нес незнакомый юноша, нанятый по случаю; он ничем не рисковал, не собираясь задерживаться в замке после работы. Я приподнял салфетку с мяса и, держа ее наподобие занавески перед глазами парнишки, посыпал мясо порошком. На моих руках были кожаные перчатки, которые я сразу выбросил. Ирана предупредила: яд настолько сильный, что может через пот проникнуть в кровь. Все произошло очень быстро. Я благословлял блюда одно за другим, чтобы не задерживать обслуживание.

Никто не заметил, что я с опозданием сел за главный стол.

— И Жакотту ты тоже убил?

— Да… Я опасался, как бы она не поняла, что была лишь игрушкой. Но она была грешницей, заблудшей душой и никогда не ходила ни к мессе, ни на исповедь. Жакотта даже не знала, что я состоял при замке… К тому же у нее было плохое зрение; она, следовательно, не могла меня узнать, когда я вещал с почетной трибуны. Но на всякий случай я приходил к ней одетый по-разному, поэтому трудно было сопоставить бедного монаха, которого Жакотта знала, с духовником, тенью следовавшим за бароном. Однако она представляла скрытую опасность. Я не мог оставить Жакотту в живых…

— Как ты с ней сблизился?

— О! Очень просто… Я представился аптекарем, изготовляющим любовные мази. Она была простушкой. Принимала меня за распутного монаха… Помнишь, я якобы уединился, чтобы помолиться, когда у барона началась агония? А на самом деле я по тайной лестнице ушел из башни и отправился в бордель убивать Жакотту. Я был в плаще с капюшоном. Я вызвал ее, сказав, что должен зачитать ей письмо Гомело и передать его перстень с карбункулом… Она спокойно последовала за мной в темный переулок. Меня мало тревожит ее смерть. Ужасает меня яд, распространившийся за городом, все эти мертвые дети…

— Это было так необходимо?

— Да, чтобы это дело получило огласку. От этого зависела цена моего вознаграждения.

— Кто отравлял плоды, пруды?

— Ирана. Она выходила по ночам подземным ходом, который я ей показал. Вот почему она никогда не хотела спать с тобой. Твое присутствие в ее постели помешало бы ей уходить по своему желанию. В тоннеле есть мул, на котором Ирана всюду и скрытно поспевала побывать.

— Ирана постоянно обвиняла тебя. Для чего?

— Подозревая меня, она отвлекала тебя от себя.

— А волки тогда, в лесу? Похоже, это не было разыгранным спектаклем! Они бы сожрали Ирану, я это знаю, я был там…

— Да, волки по-настоящему напали на нее… и это не было предусмотрено, но именно там пришло к ней вдохновение. Ирана решила воспользоваться случаем и сочинила сказку в духе своих откровений трубадурши. Она сообразила, что, представ жертвой моих козней, может привязать тебя к себе. Моча сучки, у которой течка! Фантастическая чушь!

Жеан подошел к монаху.

— Так ты не счастлив? — спросил он. Дориус опустил голову.

— Нет, — признался он. — Я гоню от себя сон. Я боюсь убитых детей, которые явятся мне во сне и будут спрашивать… Когда я открываю глаза, мне кажется, я вижу окровавленную Оду, сидящую в изголовье.

— Где они? — спросил Жеан.

— Кто? — вяло откликнулся Дориус; его глаза были пусты.

— Ирана и Робер! — рявкнул проводник, до боли сжав его плечо. — Где они прячутся?

— В разрушенном монастыре, в лесу Каллуек. В месте, которое называется «Горб спящего великана»… На холме, поросшем непроходимыми зарослями. Там, со стороны восходящего солнца, среди шипов проделан проход. Но никто не ходит по нему: то место считается проклятым. У них достаточно соленой рыбы и копченой ветчины, чтобы продержаться несколько месяцев. Я уже сказал тебе: Ирана все предусмотрела.

— Она и вправду желала моей смерти?

— Да. Ирана, кстати, два раза пыталась тебя убить на горе, когда ты гонялся за монстром вместе с Робером. Ее пугала мысль, что ты можешь доставить неприятности юноше. По этой же причине она часто наводила твои подозрения на третье лицо: Гюг де Шантрель, отец Робера… Робера нужно было защищать. Этого очаровательного Робера.

— Как мне хочется убить ее, — процедил сквозь зубы Жеан, засовывая кинжал за пояс, — но внутренний голос подсказывает, что и ты почти мертв… Я ошибаюсь?

— Может быть, и нет, — отрешенно вздохнул Дориус. — Что будешь делать? Пойдешь туда, чтобы наказать ее?

— Еще не знаю, — признался Жеан. — Во всяком случае, я все расскажу Роберу. Это и будет наказанием Ираны. После этого посмотрим, согласится ли парнишка млеть в ее объятиях.

— Она этого не допустит, — сказал Дориус. — Увидев тебя, Ирана сразу поймет, что ты обо всем знаешь, и попытается тебя убить. От любви она остервенела.

47
{"b":"5048","o":1}