ЛитМир - Электронная Библиотека

По курсу лодки, два румба слева по борту, виднеется полоса тумана – клок грязной, темно-зеленой шерсти, прилипшей к горизонту. Штурман сосредотачивает свое внимание в этом направлении. Туман всегда вызывает подозрение.

Проходит добрых десять минут, прежде он продолжает свою мысль:

– Пожалуй, это единственное, что можно сделать в таком случае, убраться подальше от всего этого menkenke!

Это слово крутится некоторое время у меня в голове:

– «Menkenke» – на идиш это значит «сумка с сюрпризами» или что-то в этом роде? Откуда он знает это слово: «menkenke»? «Fisimatenten» – у него другое значение – «неприятности». «Menkenke»… «Fisimatenten» – с ума сойдешь, размышляя о подобных словах.

Я подумал про прапорщика Ульманна. У него тоже есть свои проблемы. Ульманн из Бреслау. Глядя на курносый нос и редкие веснушки, разбросанные по всему лицу, ему не дашь больше четырнадцати лет от роду. На базе я как-то увидел его в синей парадной форме. В большой фуражке на голове он был похож на клоуна, одетого в костюм, который был куплен ему на вырост.

О нем сложилось хорошее мнение. Похоже, он крепкий парень. На самом деле, правильнее будет назвать его не «маленький», а «небольшой». И, присмотревшись к нему повнимательнее, понимаешь, что он старше, чем кажется. Не все морщины на его лице появились от смеха.

Однажды, когда я остался с ним наедине в унтер-офицерской каюте, он начал странно себя вести: бесцельно перебирал кухонную утварь на столе, переставляя ее то туда, то сюда, перекладывал нож параллельно вилке и при этом время от времени посматривал на меня, явно стараясь обратить на себя внимание.

Я понял, что он хочет мне что-то сказать.

– Вы знаете цветочный магазин рядом с кафе «У приятеля Пьеро»?

– Конечно, там две девушки-продавщицы. Одна, кажется, ее зовут Жаннет, очень миленькая. А как зовут другую?

– Франсуаза, – подсказал прапорщик. – По правде говоря, я помолвлен с ней – конечно, тайно.

Я чуть не поперхнулся: наш крошка-прапорщик с прической, как у фарфорового мальчика, в униформе, которая велика ему, помолвлен с французской девушкой!

– Она очень хорошенькая, – сказал я.

Прапорщик сидел на своей койке, положив ладони на бедра, и выглядел совершенно беспомощным. Казалось, это признание отняло у него последние силы.

Постепенно все прояснилось. Она беременна. Прапорщик не настолько наивен, чтобы не понимать, что будет означать для нее рождение ребенка. Мы враги. Приговор сотрудничающим с оккупантами обычно не заставляет себя ждать. Прапорщик знает, насколько активизировались маки.[32] Девушка, очевидно, знает это еще лучше.

– К тому же она не хочет ребенка! – промолвил он, но так нерешительно, что мне приходится спросить:

– То есть?

– В том случае, если мы вернемся из похода!

– Хм, – пораженный, я не нашелся ответить ему ничего лучше, – Ульманн, не стоит так отчаиваться. Все уладится. Не надо думать о плохом!

– Да, – это было все, что он смог произнести.

Опять поднять бинокль. Почему их не делают менее тяжелыми? Штурман, стоя рядом со мной, саркастически замечает:

– Господам из штаба следовало бы хоть раз посмотреть на это – ничего, кроме океана, и никакого намека на врага. Могу себе вообразить, как это выглядит в их понимании: мы выходим в море, идем несколько дней, наслаждаясь окружающим видом и вдруг, пожалуйста вам! – появляются транспорты, несметное количество их, все груженые до самого планшира. Смелая атака – выстреливаем все, что имеем. Несколько глубинных бомб в ответ – просто чтобы сбить с нас немного спеси. Множество победных вымпелов на перископе, каждый из которых означает упитанный танкер, и вот мы, с улыбкой до ушей, швартуемся у пирса. Тут же, само собой, духовой оркестр и награждение героев. Но вообще-то обо всем этом стоило бы снять фильм, только слишком много дерьма получилось бы крупным планом. Горизонт, чистый, как попа ребенка, лишь пара облачков – и больше ничего. Потом они могли бы запечатлеть внутренности лодки: заплесневевший хлеб, грязные шеи, гнилые лимоны, драные рубашки, потные простыни и в качестве хорошего финала – наш групповой портрет, мы все в полной заднице!

Шестнадцатый день в море. Кажется, у шефа сегодня хорошее настроение. Скорее всего, потому, что ему удалось удачно завершить особенно сложный ремонт одного из двигателей. Его даже уговорили просвистеть мелодию для нас.

– Надо выступать в водевиле! – одобрил Старик.

Стоит мне закрыть глаза, и передо мной во всех подробностях встает сцена в баре «Ройаль», шеф с лодки Меркеля пытается научить меня высвистывать мелодию на двух пальцах. Искусство художественного свиста – по крайней мере, в этой флотилии – похоже, является прерогативой инженеров.

Сейчас кажется, что это было так давно. Музыканты, уставившиеся пустыми глазами, сумасшедший Труманн. Томсен, валяющийся в луже собственной мочи, выкрикивающий лозунги, тонущие в бульканье.

– Что-то ничего не слышно от Труманна, – внезапно произносит Старик, как будто прочтя мои мысли, – Он должен был уже давно выйти в море.

И от Кортманна, и от Меркеля.

Мы лишь случайно услышали Кальмана и Сеймиша, когда им приказали доложить свои координаты. Да еще донесения от Флейшзига и Бехтеля, которые перехватил наш радист.

– Похоже, будет хреновый месяц, – ворчит Старик, – Другим, кажется, тоже не везет.

До обеда еще час и десять минут – целых семьдесят минут, четыре тысячи двести секунд!

Входит радист Инрих с сообщением, относящимся именно к нам. Шеф берет полоску бумаги, достает дешифровальную машинку из шкафчика, ставит ее на стол посреди тарелок, внимательно проверяет ее настройку и принимается ударять по клавишам.

Как будто случайно, появляется штурман и наблюдает за ним краем глаза. Шеф притворяется полностью погруженным в свою работу. На его лице не дрогнул ни один мускул. Наконец, он подмигивает штурману и передает расшифрованную радиограмму командиру.

Это всего лишь приказ сообщить наше местоположение.

Командир и штурман удаляются на пост управления. Скоро радист отстучит в эфир короткое сообщение с нашими координатами.

IV. В море: часть 2

Лодка со своим грузом из четырнадцати торпед и ста двадцати 88-миллиметровых снарядов все так же, как и прежде, продолжает рассекать океанские волны. В результате учебных стрельб слегка убавился лишь боезапас калибра 37 миллиметров. Да еще прилично израсходовали топливо, которого вначале было 114 тонн. К тому же мы изрядно полегчали на количество съеденного нами провианта.

До сих пор мы ровным счетом ничего не сделали для победы великой Германии. Мы не нанесли врагу ни малейшего ущерба. Мы ничем не прославили наши имена. Мы ни на йоту не ослабили смертельной хватки проклятого Альбиона, не добавили ни одного листа к лаврам командования германского подводного флота, и прочая чушь в том же духе…

Мы лишь стояли вахты, сжирали свой паек, переваривали его, дышали вонючим воздухом и отчасти сами портили его.

И мы до сих пор не сделали ни одного пуска. По крайней мере, тогда освободилось бы место в носовом отсеке. Но все торпеды, за которыми тщательно ухаживают, идеально смазывают и регулярно проверяют, по-прежнему на своих местах.

Небо темнеет, и вода, стекающая с ограждающей сетки после каждого ныряния лодки в очередную волну, такая же серая, как белье, стиравшееся мылом, сделанным во время войны. Вокруг нас нет ничего, кроме сплошного серого цвета. Серость океана и серость неба плавно перетекают одна в другую без какого-либо намека на границу между ними. Выше, там, где положено быть солнцу, серый цвет лишь немного светлее. Небо похоже на овсянку, в которой слишком много воды.

Даже пена на гребне разбивающейся волны отныне больше не белая. В ней как будто растворилась грязь, какая въедается в каждую вещь, долго бывшую в употреблении.

вернуться

32

Французское Сопротивление.

35
{"b":"5101","o":1}