ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Ты моя вечная радость, или Советы с того света
Еда по законам природы. Путь к естественному питанию
Бунтарь. За вольную волю!
Формируем Пищевые Привычки для здоровья
Расколотый разум
Жена поневоле
Любимая для колдуна. Лёд
Assassin’s Creed. Последние потомки
Бегущая с Луной. Как использовать энергию женских архетипов. 10 практик

Все очнулись. Поднялся шум, похожий на вой национальной скорби, и тут же драка понеслась по залу, словно выпущенные на волю молекулы энтропии. Толпа танцоров, которая превращалась в толпу драчунов, походила на гибнущее в конвульсиях огромное высокоорганизованное животное.

В Бривмана вцепился Кранц.

– Господин Бривман?

– Розенкранц, я полагаю?

Они направились к центральному выходу, уже запруженному беженцами. На пальто все наплевали.

– Ничего не говори, Бривман.

– Ладно, не скажу, Кранц.

Они вышли, как раз когда подъехала полиция – человек двадцать в машинах и «воронок». Полицейские проникли внутрь со сверхъестественной легкостью.

Мальчики ждали на переднем сиденье «линкольна». На пиджаке Кранца не хватало лацкана. «Золотой дворец» освобождался от своих жертв.

– Пожалей этих бедняг внутри, Бривман… и ничего не говори, – быстро добавил он, увидев, что Бривман напускает на себя таинственный вид.

– Не скажу, Кранц, даже не прошепчу, что я спланировал все это с балкона и осуществил простыми методами массового гипноза.

– Ты не мог не сказать, да?

– Над нами насмехались, Кранц. Мы ухватились за колонны и низвергли святилище филистимлян.

Кранц с преувеличенной усталостью переключился на вторую скорость.

– Давай, Бривман. Ты же не можешь не высказаться.

26

Он желал бы услышать, как Гитлер или Муссолини вопят с мраморного балкона, увидеть, как партизаны подвешивают его кверх ногами; толпы хоккейных болельщиков линчуют члена спортивного комитета, черные или желтые орды сводят счеты с аванпостами врагов-колонистов; рыдающие селяне бурно приветствуют строителей дорог с тяжелыми подбородками; футбольные фанаты выворачивают стойку ворот; перепуганные кинозрители в панике топчут монреальских детей во время знаменитого пожара; увидеть, как пятьсот тысяч разом отдают любую честь; увидеть бесчисленные шеренги задов арабских скакунов, обращенных к западу; чаши на алтарях дрожат от «аминя» конгрегаций.

А вот где бы хотел быть он сам:

на мраморном балконе

в ложе для прессы

в будке киномеханика

на обзорной трибуне

на минарете

в Святая Святых

И в каждом случае он хочет, чтобы его окружал самый вооруженный, злобный, безжалостный, преданный, рослый, техничный, тяжеловооруженный наряд полиции в кожаных куртках, с прищуренными глазами и промытыми мозгами, какой только можно купить.

27

Что может быть прекраснее девушки с лютней?

То была не лютня. Хизер, служанка Бривманов, училась играть на гавайской гитаре. Она приехала из Альберты, говорила в нос, все время мурлыкала жалостные песни и пыталась петь йодлем.

Аккорды были слишком сложны. Бривман держал ее за руку и соглашался, что струны ей растерзают пальцы в клочья. Он знала всех ковбойских звезд и менялась их автографами.

Здоровая, миловидная девушка лет двадцати с румяными, точно у фарфоровой куклы, щеками. Бривман избрал ее первой жертвой сна.

Подлинная канадская крестьянка.

Он попытался представить свое предложение позаманчивее.

– Когда проснешься, будешь прекрасно себя чувствовать.

Конечно, она заморгала и уселась на кушетку в забитой подвальной кладовой. Только бы получилось.

У нее перед глазами он помахивал желтым карандашом, точно медлительным маятником.

– Твои веки отяжелеют, лягут на щеки, будто свинец…

Он махал карандашом десять минут. Ее большие веки отяжелели и замерли. Она с трудом следила за карандашом.

– Твое дыхание – глубокое и ровное…

Вскоре у нее вырвался вздох, она тяжело перевела дух и выдохнула, точно пьяница, трудно и мучительно.

Теперь ресницы едва вздрагивали. Он поверить не мог, что вызвал в ней какую-то перемену. Может, она просто над ним подшучивает.

– Ты падаешь на спину, ты – крошечное тело, падающее на спину, ты становишься все меньше и меньше, ты не слышишь ничего, кроме моего голоса…

Дыхание ее стало тихим, и он знал, что пахнет оно, как ветер.

Он чувствовал себя так, будто засунул руки ей под свитер, под кожу, а теперь манипулирует ее легкими, и на ощупь они были, словно шелковые шары.

– Ты спишь, – скомандовал он шепотом.

Недоверчиво коснулся ее лица.

Неужели он – мастер? Она, наверное, дразнится.

– Ты спишь?

«Да» прошло путь выдоха, сиплое, бесформенное.

– Ты ничего не чувствуешь. Абсолютно ничего. Понимаешь?

Такое же «да».

Он проткнул иглой мочку ее уха. От этой новой власти ему было дурно. Вся ее энергия – в его распоряжении.

Ему хотелось бежать по улицам с колокольчиком, созывая целый город циников. Миру явился новый волшебник.

Уши, проткнутые иголкой, его не интересовали.

Бривман изучал книги. Субъекта нельзя принудить сделать нечто, что он, проснувшись, сочтет непристойным,. Но способы имеются. К примеру, скромную женщину можно заставить раздеться перед мужской аудиторией, если гипнотизер опишет ей ситуацию, в которой подобное действие вполне естественно: например, она принимает ванну в уединении собственного дома или загорает обнаженной под солнцем в каком-нибудь влажном пустынном месте.

– Жарко, никогда не было так жарко. Твой свитер весит тонну. Ты потеешь, как свинья…

Пока она раздевалась, Бривман все думал об иллюстрациях из дешевеньких учебников «Гипноз для вас» – он знал эти книжки наизусть. Карандашные рисунки свирепых мужчин, склонившихся над улыбчивыми спящими женщинами. Зигзаги электрических разрядов вырываются из-под тяжелых бровей или из кончиков фортепианно-парящих пальцев.

О, она, она и впрямь, она была так прекрасна.

Он никогда не видел настолько голую женщину. Руками он провел по всему ее телу. Пред ликом всех духовных наставников вселенной он был изумлен, счастлив и напуган. Он не мог отделаться от мысли, что проводит Черную Мессу. Она лежала на спине, и груди были странно плоскими. Ее треугольный холмик изумил его, и он удивленно обхватил его ладонью. Он накрыл ее тело двумя дрожащими руками, будто миноискателями. Затем сел и стал смотреть, словно Кортес[34] пред новым океаном. Вот чего он ждал и, наконец, увидел. Он не испытал разочарования, и никогда его не испытывал. Не было разницы между светом вольфрама и луны.

Он расстегнул ширинку и сказал ей, что она держит палку. Сердце его глухо колотилось.

Облегчение, победа, вина, опыт опьяняли его. На его одежде сперма. Он сказал Хизер, что только что прозвонил будильник. Уже утро, пора вставать. Он вручил ей одежду, и она медленно оделась. Сказал, что она ничего не будет помнить. Торопливо вывел ее из сна. Он хотел остаться один и обдумать свой триумф.

Спустя три часа он услышал из подвала смех и решил, что Хизер, должно быть, развлекает там приятелей. Потом прислушался внимательнее и понял, что это не дружеский смех.

Он слетел вниз по лестнице. Слава богу, матери не было дома. Хизер стояла посреди подвала, раздвинув ноги, содрогаясь в испуганном, истерическом хохоте. Глаза у нее закатились, видны одни белки. Голова откинута назад, будто она сейчас упадет. Он ее встряхнул. Никакой реакции. Смех перешел в чудовищный приступ кашля.

Я свел ее с ума.

Интересно, за это сажают? Он наказан за противозаконный оргазм и за темную силу. Позвать врача, объявить о своем грехе немедленно? Хоть кто-нибудь разберется, как ее лечить?

Он отвел ее на кушетку и усадил, он был близок к панике. Может, спрятать ее в чулане? Запереть в чемодане и обо всем забыть. В таком большом паровом котле с отцовскими инициалами, нанесенными по трафарету белой краской.

Он дважды ударил ее по лицу, по одной щеке и по другой, как гестаповец на допросе. Она перевела дух, щеки вспышкой покраснели и поблекли, и она вновь захлебнулась в своем смехе-кашле. На подбородке блестела слюна.

вернуться

34

Эрнан Кортес (1485-1547) – испанский конкистадор, завоеватель Мексики.

10
{"b":"512","o":1}