1
2
3
...
36
37
38
...
46

– …но для своей матери он слишком занят, для его шиксы у него полно времени, для нее он минут не считает, после всего, что они сделали с нашим народом, мне приходилось на Песах прятаться в подвале, они за нами гнались, через что я прошла, и теперь сын, мой сын предает этот народ, я должна обо всем забыть, у меня нет сына…

Так продолжалось час: произнося свои тирады, она глядела в потолок. В девять часов он сказал:

– Мне больше нельзя здесь находиться, мама.

Она внезапно остановилась и заморгала.

– Лоренс?

– Да, мама.

– Ты бережешь себя?

– Да, мама.

– Ты хорошо кушаешь?

– Да, мама.

– Что ты сегодня ел?

Он что-то пробормотал. Пытался составить меню, которое она бы одобрила. Он говорил с трудом, а она не могла слушать.

– …ни цента не брала, все для сына, пятнадцать лет с больным, разве я требовала бриллиантов, как другие женщины…

Он оставил ее посреди тирады.

Снаружи происходили лечебные танцы. Напуганные пациенты обнимали медсестер. Популярные записи, романтические фантазии, тем более абсурдные в этой обстановке.

Когда ласточки вернутся в Капистрано[98]

За кругом мягкого света, в котором они двигались, возвышался темный склон Мон-Рояля. Под ними сверкал деловой район.

Он смотрел на танцующих и, как это случается, когда сталкиваешься с беспомощностью, изливал на них всю хаотическую любовь, которую больше некуда девать. Они жили в ужасе.

Ему захотелось, чтобы одна из безукоризненно белых женщин проводила его с холма.

3

В те две недели, что он провел в городе, они с Тамарой виделись почти каждую ночь.

Она бросила своего психиатра и отдалась Искусству – это оказалось дешевле и не столь требовательно.

– Давай не узнаем друг о друге ничего нового, Тамара.

– Это лень или дружба?

– Это любовь!

Он изобразил театральный обморок.

Она жила в странной маленькой комнате на Форт-стрит, улице кукольных домиков. Там имелся мраморный камин с вырезанными факелами и сердечками, а над ним – узкое зеркало, обрамленное тонкими деревянными столбами и антаблементами, какой-то бурый акрополис. – Там от зеркала никому никакого толку.

Они его вынули и поставили возле кушетки.

Экономная хозяйка разделила комнату тонкими перегородками. Из-за высокого потолка казалось, что тамарина треть располагается стоймя. Ей эта комната нравилась, потому что была такой временной.

Тамара теперь была художницей и писала одни автопортреты. Повсюду стояли холсты. Единственным фоном на всех портретах была эта комната, где она жила. Под ногтями у нее была краска.

– Почему ты пишешь только себя?

– Можешь ли ты вообразить кого-нибудь более прекрасного, очаровательного, умного, нежного и так далее?

– Ты толстеешь, Тамара.

– Ну так я могу писать себя в детстве.

У нее были все те же черные волосы, и она их не стригла.

Однажды ночью они основали общество Сострадательных Филистимлян, ограничив количество членов двумя. Его задачей было поклонение вульгарности. Они воспевали стабилизатор нового «кадиллака», защищали Голливуд и хит-парад, ковры от стены к стене, полинезийские рестораны, заявляли о своей приверженности Обществу Изобилия.

Розы на обоях облезали с лепных виноградных лоз. Единственным предметом мебели была маленькая кушетка из «Армии спасения», слишком тугая и серьезно раненная. Тамара жила как позирующая художникам модель и ела одни бананы – теория недели.

В ночь перед его отъездом она сделала сюрприз ему и всем верным Сострадательным Филистимлянам. Сняла бандану. В соответствии с целями организации она обесцветила волосы.

Прощай, старушка Тамара, записал Бривман для своих биографов, процветай же и дальше, рот у тебя на триста тысяч долларов.

4

Когда же продолжится старый диалог с Кранцем?

По вечерам озеро было прекрасно. Лягушки скакали в разные стороны, словно в них спускали пружину.

Когда они сядут у воды – две маленькие фигурки на свитке с туманным пейзажем – и поговорят о долгом своем изгнании? Он хотел рассказать Кранцу все.

Кранц читал воспитателям лекции про Игры В Помещениях В Дождливые Дни, Кранц готовил расписание выходных. Кранц придумал новую систему пар для игр на берегу и два часа обучал воспитателей. Кранц носил на шее планшет и свисток.

По утрам их будил не примитивный горн, а несколько первых тактов концерта Гайдна для трубы по громкой связи. Кранц придумал. На пятое утро предварительной учебной программы, которую Кранц устроил для воспитателей, Бривман понял, что это музыкальное произведение загублено для него на всю жизнь.

В общем, Кранц был занят. И была эта девушка, Энн, которая приехала с ним из Англии. Слава богу, она не красивая. Современная танцовщица.

Когда организационные мероприятия закончатся, и приедут дети, все пойдет ровнее, и возобновятся их старые репортажи о вселенной.

Кранц объяснял правила американской игры в бейсбол.

– Если игрок ловит мяч после того, как по нему ударили, игрок с битой выбывает.

– Разумно, – сказала Энн, и они обнялись.

Он надеялся, что разговор скоро начнется, потому что лагерь ему совершенно не нравился. Непотребство. Он почувствовал это в ту минуту, когда приехал. Есть нечто непристойное в лагерях для богатых детей. Нечто настолько очевидное, что вызывает омерзение. Вроде парка с аттракционами, вроде рядов сложных пинбольных автоматов. Он смотрел на игровые площадки, спортивные площадки, койки, лодки – тара для летнего хранения детей, облегчения жизни родителям. Семью разъедает гангрена. Гостиные в Монреале воняют извращенной интимностью.

Он радовался, что в четырехстах милях оттуда его ждет Шелл.

Воспитатели валялись под солнцем на причале. Бривман рассматривал тела. Скоро все станут смуглыми, покроются бронзой вокруг бретелек лифчиков. Сейчас – по-городскому белые. Как их, должно быть, презирают сосны!

Бривман взглянул на высокую девушку по имени Ванда. Она сидела на дальнем конце причала, болтая ногами в воде. Хорошие ноги и золотистые волосы, но его они не возбуждали. Она не вполне соответствовала великой золотой традиции. Ванда, от Бривмана ты застрахована.

Все девушки были очень невзрачны. И в этом весь трюк. Он знал, что два месяца в их обществе сделают свое дело. Всем он будет писать сонеты. Он уже устал от этих будущих стихов.

Небо над Лаврентидами усыпали звезды. Бривман, не знавший названий созвездий, считал беспорядочность одной из сторон их красоты.

– Совещание воспитателей, – позвал Кранц с балкона.

– Давай не пойдем, Кранц.

– Отличная мысль, если не считать того, что я председатель.

По пути в воспитательскую комнату к ним присоединился Эд, студент-первокурсник из МакГилла.

– Первый, кто окучит Ванду, получает все, – предложил Эд. – Ну то есть, дело во времени. Мы все собираемся ее окучить до конца лета, всегда так бывает, но на этот раз кто-то один получит все деньги.

Бривман терпеть не мог этих разговоров молодых самцов. Если б хватило храбрости хрястнуть Эда по лицу. Может, это Кранц сделает. Он сейчас вроде как любовник.

– Вам, наверное, интересно знать, как мы убедимся, что это правда, когда первый потребует денег, – так Эд-законник понял молчание остальных. Бривман искал в этом молчании старого единства.

– Полагаю, мы можем друг другу доверять, – сказал Кранц. – Бривман?

Бривман показал на падающую звезду.

– Соглашение космической значимости.

Они уговорились, что по пять долларов с каждого составят достойный общий фонд.

А ты чего ждал, Бривман, – воссоединения на ветреном холме и братания кровью?

вернуться

98

«Когда ласточки вернутся в Капистрано» (1939) – песня Леона Т. Рене. Сан-Хуан-Капистрано – католическая миссия в Калифорнии, куда каждый год 19 марта, в день св. Иосифа, прилетают первые ласточки.

37
{"b":"512","o":1}