ЛитМир - Электронная Библиотека

Пели на иврите, голоса мешались с солнечным светом. Вокруг благоухание, сосны высоки, покалечены и черны. В белых одеждах собирался весь лагерь.

Вот когда прекрасны мы, думал он, только в эту минуту – когда поем. Штурмовики, банды крестоносцев, шайки вонючих рабов, добродетельные граждане – терпимы, лишь когда голоса их звенят в унисон. Любая несовершенная песня намекает на идеал.

Эд рассказал чудесную историю Шолом-Алейхема о мальчике, который хотел играть на скрипке, но родители-ортодоксы запрещали ему[102]. Какую-то минуту Бривман думал, что Эд перебарщивает, но нет – тот сам раскачивался и танцевал под свою воображаемую скрипку, и все ему верили.

Тот же Эд, что делал ставки на девичье тело.

Бривман сел, думая, что так он никогда не мог – быть таким спокойным и волшебным. А он хотел быть таким: кротким героем, в которого влюбляется народ, человеком, говорящим со зверьем, Баал шем Товом[103], что носит детей на закорках.

Ни одно еврейское слово ему никогда не удастся произнести с уверенностью.

– Кранц, – шепнул он, – почему нам не позволяли ходить за железную дорогу?

Двенадцать добродетельных лиц сказали ему «шшш».

Все же – и он знал, что это самонадеянность, – он часто считал себя Истинным Евреем. Опыт научил его, каково быть чужаком. Он был за это благодарен. Теперь он распространил этот опыт на собственный народ.

Так или иначе, к чему все это? Одинокий человек в пустыне, умоляющий о склоненном лике.

Энн исполнила хасидский танец, поспешными, ироническими движениями убивая в своем теле все женственное. Но на несколько секунд они заблудились в Европе, их кожа бледна, на узких улицах они ждут чудес и шанса отомстить, которым никогда не воспользуются.

После субботней службы бабочка, казалось, провожала его с холма и исчезла, когда он вышел из леса на территорию лагеря. Эту почесть он ощущал весь день.

9

– Так трудно, – произнес голос Шелл. – У всех есть тело.

– Я понимаю, – сказал Бривман. – И есть такой момент по вечерам, когда отчаяннее всего нужна просто рука на плече.

– Я так рада, что мы по-прежнему можем разговаривать.

Честность заставила ее рассказать о ее соблазнах. Она ничего не хотела от него скрывать. Они оба сознавали опасность этого метода: есть люди, которые меня хотят. Удержи меня, или это сделают они.

Он слушал, прислонившись к стене в темной кухне. Как странно, что кто-то говорит с ним так нежно! Как ему удалось сотворить чудо, в котором кто-то с ним нежно говорит? Это была магия, которой, как он был уверен, он никогда не владел – словно читаешь чьи-то первые стихи. Но вот прошептали его имя.

Отвратительное предсказание родилось в его сердце: он загонит шепчущую в сотни равнодушных постелей и заставит ее замолчать.

– Шелл, я завтра приеду в Нью-Йорк!

– Ты уходишь из лагеря?

– Здесь мне ничего не светит.

– О, Лоренс.

Когда он вышел наружу, с небес лило, и в нем по-прежнему звучал ее голос. Бривман принялся кружить по игровой площадке. Вокруг высокие сосны и холмы – он будто в чаше. Один черный холм, казалось, как-то связан с его отцом, и Бривман с трудом поднимал на него глаза, продолжая выписывать круги и пьяно спотыкаясь.

Дождь затягивал пеленой разбросанные тут и там фонари. Его переполнил неописуемый стыд. В этих холмах – его отец, ветром летает среди миллионов влажных листьев.

Потом его сокрушила мысль – у него же есть предки! Гирляндой маргариток они уходят все дальше и дальше в прошлое. Он описывал круг за кругом по грязи.

Споткнулся и упал, ощутив вкус земли. Он лежал очень неподвижно, одежда намокала. На этой арене должно произойти что-то очень важное. Он был в этом уверен. Не в золоте, не в свете, но в этой грязи произойдет нечто необходимое и неминуемое. Он должен остаться и посмотреть, как оно разворачивается. Удивившись, почему не мерзнет, он начал дрожать.

Он послал Шелл нелепую телеграмму с объяснениями, почему не сможет приехать.

10

Бривман получил письмо от миссис Старк, матери Мартина. Обычно родители не отвечали на официальные отчеты, которые воспитатели были обязаны посылать.

Уважаемый мистер Бривман,

Я уверена, мой сын Мартин в прекрасных руках.

Я не беспокоюсь и не ожидаю дальнейших подробных сообщений о его поведении.

Искренне Ваша,

Р.Ф. СТАРК

– Что за чертовщину ты ей написал? – спросил Кранц.

– Ну смотри, Кранц. Так получилось, что мне этот парень нравится. Я очень старательно писал письмо. Я пытался сказать, что, по моему мнению, он – очень ценное человеческое существо.

– Ах вот как?

– А что я должен был сказать?

– Ничего. Как можно меньше. Я же тебе говорил, какая она. Два месяца ежегодно ей не нужно смотреть на него каждый день, и она может притворяться, что он нормальный мальчик, занимающийся нормальными делами с другими нормальными мальчиками в нормальном лагере.

– Ну, все иначе. Он гораздо значительнее этого.

– Очень хорошо, Бривман, какое сострадание. Только держи его при себе, ладно? Ты же Бривману угождал, а не матери мальчика.

Они стояли на террасе административного здания. Кранц вот-вот должен был объявить по громкой связи о Вечерних Занятиях.

Разве Кранц не знает о Мартине того, что знает он? Нет, не так. Он ничего не знает о мальчике, но любит его. Мартин – божественный идиот. Общество явно должно быть польщено тем, что в нем находится Мартин. К нему не надо быть терпимым – системы должны строиться вокруг него, традиционно невнятного оракула.

Снаружи, смягченное диалогом, это не звучало бы так безумно.

Кранц глянул на часы, которые носил на внутренней стороне запястья. Собираясь войти внутрь, он заметил фигуру, лежавшую лицом вниз в темноте под кустами в дальней части лужайки.

– Во имя господа, Бривман, вот о таких вещах я и говорю.

Бривман быстро пересек лужайку.

– Ты что делаешь, Мартин?

– Двадцать тысяч двадцать шесть.

Бривман вернулся на террасу.

– Он считает травинки.

Кранц закрыл глаза и забарабанил пальцами по перилам.

– Вы вечером чем заняты, Бривман?

– «Старьевщик на охоте»[104].

– Так вот, возьми его вместе со всей группой.

– Его не интересует старьевщик с его охотой.

Кранц наклонился вперед и с раздраженной улыбкой произнес:

– Так убеди его. Предполагается, что ты здесь как раз для этого.

– Какая разница, ищет он вчерашние газеты или считает траву?

Кранц спрыгнул с лестницы, поднял Мартина на ноги и предложил перенести его на спине через площадку, туда, где собиралась группа Бривмана. Мартин ликующе вскарабкался на закорки, а пока ехал, зачем-то заткнул уши пальцами и зажмурился, словно ждал разрывающего барабанные перепонки взрыва.

У Мартина была привычка каждый вечер, перед тем как заснуть, сообщать, насколько ему было интересно днем. Он сверял этот результат с неким непостижимым идеалом.

– Ну, Мартин, как сегодня было? – спросил Бривман, садясь к нему на кровать.

Механический голос не колебался никогда.

– Семьдесят четыре процента.

– Это хорошо?

– Приемлемо.

11

Поразительно, как неподвижно он может лежать.

Он неподвижнее воды, что впитала всю зелень гор.

Ванда суетилась, притворяясь, что пишет письмо в остатках дневного света. Итак, ее длинные золотистые волосы были не совсем в великой традиции. Ее рукам и ногам, покрытым золотистыми волосками, можно было бы поклоняться по отдельности, но сплава красоты из них не получалось. Однако сколько бедер он может целовать одновременно?

вернуться

102

По-видимому, имеется в виду рассказ еврейского писателя Шолом-Алейхема (Шолома Нохумовича Рабиновича, 1859-1916) «Скрипка», впервые опубликованный в 1902 г.

вернуться

103

Исраэль бен Элиэзер Баал шем Тов (1698-1760) – основатель хасидизма. 

вернуться

104

Салонная игра, в которой каждая команда должна искать определенные предметы по списку, составленному другой командой.

39
{"b":"512","o":1}