ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

По дороге к Оксенцолль он обдумывал свои дальнейшие шаги в отношении Роберта. Как он должен себя вести, какая реакция покажется окружающим наиболее естественной? Нужно ли звонить и дальше, отыскивать немногочисленных знакомых Роберта, про которых он упоминал? Например, Бритту, его экс-любовницу? И в какой момент следует пойти в полицию и заявить о его исчезновении? Если он явится туда слишком рано, это покажется не менее подозрительным, чем долгое промедление. Лучше всего подождать еще пару дней, а тем временем не пренебрегать созданием алиби с помощью звонков.

Коллегу он в палате не застал. Когда Йон спросил о нем санитара, тот сообщил, что больной мог уйти в кафетерий или, при этом молодой человек даже не поморщился, в курилку.

– В курилку? Но ведь у него три дня назад был инфаркт!

– Некоторые больные не могут обходиться без курения.

– Как мне туда пройти?

Парень сжал кулак и направил вниз большой палец.

– Спуститесь в подвал.

В лифте три женщины рассуждали о дроблении камней желчного пузыря. Йон переборол искушение выйти на цокольном этаже и поехать домой. Если Ковальски настолько оклемался, что уже бегает и даже курит, значит, его скоро выпишут и навещать его в клинике излишне. Однако Йон уже купил Манкелля, а сам никогда не станет его читать, криминальные романы его не интересуют. Ковальски, наоборот, глотал роман за романом. По сведениям Йона, кроме них, он вообще больше ничего не читал. Так что сейчас Йон отдаст книжку, скажет пару обязательных фраз и тут же распрощается.

Когда он открыл дверь курительной комнаты, ему пришлось задержать дыхание. Около дюжины пациентов, одетых в тренировочные костюмы или махровые халаты, сосали сигареты с таким упоением, словно вкушали манну небесную. Никто не разговаривал, все только курили. Сидевший у окна Ковальски как раз лизнул клеевую полоску очередной самокрутки. При виде Йона на его лице показалась улыбочка.

– Ты? Чем я заслужил такую честь…

Наверх они поднимались по лестнице; Ковальски заявил, что ему надо двигаться. Он плелся словно древний старик. Йон старался сохранять дистанцию: тренировочный костюм коллеги, один из тех, которые он носил в школе, издавал едкий запах. Они устроились в вестибюле клиники. Непривычно тихим голосом Ковальски рассказал, что проделывали с ним доктора. Дефибриллятор, разжижение крови, рассасывания тромба, катетеризация сердца. Что ему повезло, ведь его почти сразу доставили в клинику; шесть часов промедления, и его сердечная мышца отказала бы безвозвратно. Сообщил, что с ним проводят реабилитационную терапию, прежде всего курс отвыкания от никотина, но насчет этого ему еще нужно поразмыслить.

Йон делал вид, что внимательно слушает, а сам думал о том, что Юлия тоже курит, и задавал себе вопрос, сумеет ли отучить ее так, чтобы она не ощутила нажима с его стороны. И еще о том, как она сегодня утром сидела на подоконнике, качала ногой, а ее юбка поднялась до середины бедер. Вспоминал недавнюю ночь на Бансграбене, голые бедра Юлии, ее страсть.

– Как дела в «Буше»? – Голос Ковальски выдернул его из приятных воспоминаний.

– Нам не хватает тебя, – солгал Йон. Как еще отвечать? Что все прекрасно без него обходятся? В первую очередь учащиеся? Что единственная проблема возникла в связи с необходимостью замены? – Да, кстати, я вот что тебе привез, – сообщил он и вытащил из кармана запечатанного в пленку Манкелля.

– Если бы я мог это прочесть, – мрачно буркнул Ковальски и даже не взглянул на название книги.

– Скоро сможешь, – успокоил его Йон. – Еще я, разумеется, должен передать тебе приветы от коллег. Все спрашивают, когда ты вернешься.

– Вообще не вернусь, – сообщил Ковальски.

– Что ты говоришь?

– Я больше не вернусь в гимназию. Бросаю работу педагога, навсегда.

– Не может быть! Ты серьезно?

– Я пойду на пенсию. – Ковальски плавно, словно в замедленной съемке, повернул голову и попытался заглянуть в глаза Йону; голубизна его радужных оболочек сделалась какой-то водянистой. – Возможно, я стану работать у Вольфганга, брата Хайке.

– В велосипедной лавке? – В учительской Ковальски частенько рассказывал о своем шурине, о жирном наваре, который приносила торговля велосипедами.

Ковальски кивнул:

– Он открывает вторую точку, и ему требуется сотрудник, чтобы вести бухгалтерию и все прочее; я в этом неплохо разбираюсь, кстати, долго помогал тестю. Во всяком случае, с профессией учителя я решил расстаться.

Йон попытался представить Ковальски в маленьком, душном бюро, где пахнет кожей, железом и потными ногами; картина получилась почти идеальной.

– Значит, все бросаешь? – спросил он. – Даже отчисления для пенсии по старости? Вот так, сразу?

Ковальски убрал под стул сначала одну ногу, потом другую и стиснул в пальцах Манкелля.

– Я уже давно об этом думал, – признался он. – В «Буше» я просто не выдерживаю, ты сам видел. И последняя история с Мирко переполнила чашу моего терпения.

Йон не стал возражать.

– А что говорит по этому поводу Хайке?

– Мы перебьемся, она ведь опять нашла работу. Если уж кто и знает, какими говенными для меня были последние годы, так это она. Плюс страх, что школьники снова меня угробят. Ведь в этот раз я чудом остался жив.

– Да, Гаральд, у каждого свои проблемы.

– Ну, не скажи! У тебя вот нет проблем. Я всегда тебе завидовал твоей уверенности в себе, умению себя поставить. Хотел походить на тебя, ведь учащиеся не только тебя уважают, но и любят. Да и коллеги тоже. Знаешь, как тебя называют за глаза? «Благородный олень».

Йон смущенно рассмеялся.

– Да-да, за эти твои пробежки по парку, – продолжал Ковальски. – Но я знаю и то, что для вас я всего лишь шут. Все вы держите меня за болвана. Никудышного педагога. – Он сжал кулак и ударил по Манкеллю.

Йону невольно вспомнился последний разговор с Робертом, закончившийся таким неожиданным взрывом агрессии.

– Ты сейчас не волнуйся, – сказал он. – Прежде всего думай о том, чтобы снова встать на ноги. Если хочешь, мы посидим с тобой где-нибудь и спокойно обсудим, стоит ли тебе в самом деле бросать школу.

Ковальски лишь отмахнулся. Разговор его явно утомил.

– Брось, я знаю, что мне делать. И ты ведь сам не будешь отрицать, что я прав, если оставишь хоть на минуту свою проклятую вежливость.

Йон удержался от замечания, что он сидит тут исключительно из вежливости.

– Ладно, – сказал он, – раз ты твердо решил, не стану спорить. Если же тебя действительно интересует мое мнение, вот оно – бросай курить. – Он встал и протянул коллеге руку. Ковальски сжал ее, голубизна его глаз сделалась резкой и пронзительной. Она колола Йона.

– А тебя никогда не терзают сомнения? – спросил он. – В смысле твоего собственного существования, я хочу сказать? Именно сейчас, после смерти Шарлотты?

– Почему я должен терзаться? И в чем сомневаться? – возразил Йон и убрал руку. – Ну, давай, хорошенько отдохни. Я к тебе еще загляну, будем поддерживать контакт.

– Что-то не верится, – буркнул Ковальски.

Йон сделал вид, что не расслышал последнего замечания, и торопливо двинулся к выходу. Мысль о том, что ему больше не придется видеть Ковальски, принесла чувство какого-то облегчения. Проходя сквозь большую стеклянную дверь, он увидел Хайке. Она шла с парковки, за ней семенили два маленьких Ковальски. Не желая встречаться с ними, он свернул в сторону и пошел к своей машине кружным путем. Слава Богу, он осилил и эту миссию.

22

В воскресенье, с утра пораньше, он пробежал свой круг по Ниндорфскому парку. Кроме него, в этот час там не было никого. Чистый воздух вливался в легкие свежей и живительной струей. Птицы щебетали в кустах, на березах распускались юные желтоватые листочки. Божественный день, сказала бы Шарлотта в прежние годы, когда она еще умела радоваться хорошей погоде.

Ночь он провел тяжелую. Кровать, комната, весь дом на Бансграбене утратили уют и тепло. В голове крутились тревожные мысли о том, все ли он учел. Он ворочался с боку на бок и гнал их от себя. В конце концов встал, достал из холодильника пиво и еще раз составил список дел. С остатками пива Йон улегся на софе в гостиной и поиграл пультом, просматривая телеканалы; за этим занятием он все-таки уснул, и ему приснился Роберт. Проснувшись, он так и не смог восстановить подробности сна.

32
{"b":"520","o":1}