A
A
1
2
3
...
29
30
31
...
93

V.

ГЛАВА 1

Гарольд, последний король Англосаксонский (Завоевание Англии) (др. перевод) - pic_23.png

Гарольд, не повидавшись больше с Эдит и не простившись даже с отцом, отправился в Дунвичче, столицу своего графства. В его отсутствие король совершенно забыл об Альгаре, а единственные земли, оставшиеся свободными, алчный Стиганд без труда выпросил себе. Обиженный Альгар на четвертый день, собрав всех вольных ратников, бродивших вокруг столицы, отправился в Валлис. Он взял с собой и дочь свою Альдиту, которую венец валлийского короля утешил, может быть, в утрате прекрасного графа, хотя поговаривали, будто она давно уже отдала сердце врагу своего отца.

Эдит, выслушав назидание от короля, возвратилась к Хильде; королева же не возобновляла больше разговора о посвящении в монахини; только на прощание она сказала: «Даже в самой юности может порваться серебряная струна и разбиться золотой сосуд – в юности скорее даже, чем в зрелые годы; когда почерствеет твое сердце, ты с сожалением вспомнишь о моих советах».

Годвин отправился в Валлис; все сыновья его были в своих уделах, а Эдуард остался один со своими жрецами.

Прошло несколько месяцев.

Английские короли имели обыкновение назначать три раза в год церемониальные съезды, на которых они появлялись в короне; это происходило 25 декабря, в начале весны и в середине лета. Все дворянство съезжалось на это торжество; оно сопровождалось роскошными пирами.

Так и весной в тысяча пятьдесят третьем году Эдуард принимал своих вассалов в Виндзоре, и Годвин с сыновьями и множество других высокородных танов оставили свои поместья и уделы, чтобы ехать к государю. Годвин прибыл сначала в свой лондонский дом, где должны были собраться его сыновья, чтобы отправиться оттуда в королевский дворец с подвластными им танами, оруженосцами, телохранителями, соколами, собаками и всеми атрибутами их высокого сана.

Годвин сидел с женой в одной из комнат, выходившей окнами на широкую Темзу, и поджидал Гарольда, который должен был приехать к нему вечером. Гурт поехал встречать любимого брата, а Тости и Леофвайн отправились в Соутварк испытывать собак, спустив их на медведя, приведенного с севера несколько дней назад и отличавшегося свирепостью. Большая часть танов и телохранителей молодых графов поехала за ними, поэтому Годвин с женой оставались одни. Мрачное облако заволокло лоб графа; он сидел у огня и смотрел задумчиво, как пламя мелькало среди клубов дыма, который вырывался в высокий дымовик – отверстие, прорубленное на потолке. В огромном графском доме было их три; следовательно, три комнаты, в которых можно было разводить огонь посередине пола; все балки потолка были покрыты копотью. Но зато в то время, когда печи и трубы были мало известны, люди не знали насморков, ревматизмов и кашля, а дым предохранял их от различных болезней. У ног Годвина лежала его старая любимая собака; ей, очевидно, снилось что-то неприятное, потому что она временами ворчала. На спинке кресла графа сидел любимый сокол, его перья от старости заметно поредели и слегка ощетинились. Пол был устлан мелкой осокой и душистыми травами, первенцами весны. Гюда сидела молча, подпирая свое надменное лицо маленькой ручкой, отличительным признаком датского племени, и думала о сыне Вульфноте, заложнике при нормандском дворе.

– Гюда, – произнес граф, – ты была мне доброй, верной женой и принесла крепких, удалых сыновей, из которых одни приносили нам радость, другие – скорбь; но горе и радость сблизили нас с тобой еще гораздо больше, несмотря на то, что, когда нас венчали, ты была в пору молодости, а я уже пережил ее. И что ты датчанка, племянница, а ныне сестра короля; я же саксонец, и у меня всего два поколения танов в моем скромном роду.

Гюда, тронутая и удивленная этим порывом откровения, чрезвычайно редким для невозмутимого графа, очнулась от своих мыслей и тревожно сказала:

– Я боюсь, что супруг мой не совсем здоров, если говорит со мной так задушевно.

Граф улыбнулся.

– Да, ты права, жена, – ответил он ей, – уже несколько недель, хоть я не говорил об этом, чтобы не пугать тебя, у меня шумит как-то странно в ушах, и я иногда чувствую прилив крови к вискам.

– О, Годвин, милый муж, – воскликнула Гюда с нежностью, – а я не могла угадать причины твоего странного обращения ко мне! Но я завтра же схожу к Хильде; она заговаривает все людские недуги!

– Оставь Хильду в покое, пускай она врачует болезни молодых, а против старости нет лекарств... Выслушай меня, я чувствую, что нить моей жизни в самом конце и, как сказала бы Хильда, «фюльгия предвещает мне скорое расставание со всей моей семьей»... Итак, молчи и слушай. Много великих дел совершил я в прошлом: я венчал королей, воздвигал престолы и стоял выше в Англии, чем все графы и таны. Не хотелось бы мне, чтобы дерево, посаженное под гром и бурю, орошаемое кровью, увяло и засохло после моей кончины.

Граф умолк на минуту, а Гюда подняла свою гордую голову и сказала торжественно:

– Не бойся того, что имя твое сотрется с лица земли или род твой утратит величие и могущество. Ты стяжал себе славу, Бог дал тебе детей, ветви посаженного тобой крепкого дерева будут зеленеть, озаренные солнцем, когда мы, корни его, сделаемся уже предметом тления.

– Гюда, ты говоришь как дочь королей и мать отважных воинов, но выслушай меня, потому что тоска рвет мне на части душу. Из наших сыновей, старший, увы, изгнанник, некогда прекрасный и отважный наш Свейн; а твой любимец Вульфнот заложник при дворе врага нашего дома. Гурт чрезвычайно кроток, но я уверенно предсказываю, что он со временем станет знаменитым вождем: кто скромнее всех дома – смелее всех в боях; но Гурта не отличает глубина ума, а он необходим в это смутное время; Леофвайн – легкомыслен, а Тости, к сожалению, слишком зол и свиреп. Итак, жена, из шести сыновей один Гарольд твердый, как Тоста, и кроткий, как Гурт, наследовал ум и способности отца. Если король будет не совсем благосклонным к своему родственнику Эдуарду Этелингу, кто же будет стоять... – Граф не докончил фразы, осмотрелся кругом и потом продолжил: – Кто будет стоять ближе к престолу, когда меня не станет, как не Гарольд – любовь и опора сеорлей и гордость наших танов? Гарольд, язык которого никогда не робел на собраниях Витана и оружие которого не знало поражения? – Сердце Гюды забилось, а щеки запылали ярким румянцем. – Но, – продолжал Годвин, – не столько я боюсь наших внешних врагов, сколько зависти родственников. При Гарольде состоит Тости, алчный к наживе, но не способный удержать захваченное...

– Нет, Годвин, ты клевещешь на своего красивого и удалого сына.

– Жена, – воскликнул граф с угрозой, – слушай и повинуйся! Не много слов успею я произнести на земле! Когда ты прекословишь, то кровь ударяет мне в виски, а глаза застилаются сплошным туманом...

– Прости меня, мой муж! – проговорила Гюда.

– Я не раз упрекал себя, что в детстве наших сыновей я не мог уделить им хоть несколько часов. Ты же слишком гордилась их внешними достоинствами, чтобы наблюдать за развитием их силы!... Что было мягче воска, стало твердо, как сталь! Все те стрелы, которые мы роняем небрежно, судьба, наша противница, собирает в колчан; мы сами вооружили ее против себя и поэтому должны поневоле заслоняться щитом! Поэтому, если ты переживешь меня и если, как я предугадываю, между Гарольдом и Тости начнутся распри... заклинаю тебя памятью прошлых дней и твоим уважением к моей темной могиле, считать разумным все, что решит Гарольд. Когда не станет Годвина, то слава его дома будет жить в этом сыне... Не забывай же слов моих. Теперь, пока еще не смерклось, я пройдусь по рядам, поговорю с торговцами и выборными Лондона, польщу их женам, останусь до конца предусмотрительным и бдительным Годвином.

Он тут же встал и вышел привычной твердой поступью; собака встрепенулась и кинулась за ним, а его слепой сокол повернулся к дверям, но не тронулся с места.

30
{"b":"5205","o":1}