ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Матильда задумалась, в эту минуту внезапно вошел Вильгельм, и от внимания Гарольда не ускользнуло, что он обменялся с женой каким-то странным взглядом.

– Мы не ревнивые люди! – сказал шутливо Вильгельм, увлекая за собою графа. – Но мы все-таки не привыкли оставлять своих жен наедине с такими прекрасными англичанами... Пойдем ко мне, Гарольд: мне надо переговорить с тобой о разных делах.

В кабинет герцога Гарольд застал нескольких нормандских предводителей, громко разговаривавших о чем-то. Ему предложили осмотреть чертеж одной бретонской крепости, которую нормандцы хотели штурмовать. Так как графу предоставлялся удобный случай доказать Вильгельму, что и саксонцы не профаны в военном искусстве, к тому же было бы неловко уклониться от его просьбы, он усердно занялся этим планом и к утру заявил, что хочет участвовать в задуманном походе.

Герцог с радостью принял его предложение. Нормандские хроники подчеркивают, что Гарольд и его таны проявили просто чудеса храбрости во время этого блистательного похода. Возле каэноского ущелья Гарольд спас целый отряд, который без его помощи погиб бы. Вильгельму пришлось убедиться, что Гарольд не уступит ему в ни храбрости, ни в знании военного искусства.

Внешне эти два героя относились друг к другу по-братски, на самом деле оба считали себя соперниками. Гарольд уже заметил, что ошибся, полагая, что Вильгельм будет способствовать удовлетворению его честолюбия.

Однажды во время короткого перемирия воины соревновались в метании стрел и борьбе друг с другом. Герцог и Гарольд любовались Тельефером, который отличался своей особенной ловкостью. Вдруг герцог обратился к Малье де-Гравилю и сказал ему:

– Принеси мне мой лук! Ну, Гарольд, докажи, что ты можешь с ним справиться.

Все столпились вокруг графа и герцога.

– Прибей свою перчатку вот к тому дереву, Малье! – приказал Вильгельм, осматривая внимательно тетиву лука. Прошло несколько секунд: герцог натянул тетиву, и стрела вонзилась сквозь перчатку в дерево, которое задрожало от силы удара.

– Признаюсь, что саксонцы не умеют владеть этим оружием, – сказал Гарольд, – потому я и не берусь следовать твоему примеру, герцог; но я хочу доказать, что у нас тоже есть средство парировать удары неприятеля и поражать его... Годри, принеси мой щит и датскую секиру!

Когда Годри исполнил это распоряжение, Гарольд встал спиной к дереву.

– Ну, благородный герцог, – произнес он с улыбкой, – возьми самое длинное свое копье и вели десяти стрелкам взять свои луки. Я же буду вращаться вокруг этого дерева, а вы можете целить в меня, сколько душе угодно.

– Нет! – воскликнул Вильгельм. – Это было бы убийством.

– Я просто подвергаюсь той же опасности, которая ежеминутно угрожает мне во время сражения, – ответил ему хладнокровно граф.

Лицо Вильгельма вспыхнуло, и в нем вдруг проснулась страшная жажда крови.

– Пусть будет, как он хочет! – сказал он, подозвав к себе знаком стрелков. – Смотрите, чтобы каждая брошенная стрела достигла своей цели: такое хвастовство можно унять, конечно, только кровопусканием, но берегите голову и сердце гордеца!

Стрелки поклонились и заняли места. Гарольд действительно подвергался смертельной опасности: хотя спина его прикрывалась деревом, но щит мог закрыть только грудь и руки, а из-за его быстрого вращения нельзя было прицелиться так, чтобы только ранить, а не убить насмерть; но он смотрел на все совершенно спокойно.

Пять стрел просвистели в одно время по воздуху, но Гарольд так искусно прикрывался щитом, что три из них отскочили назад, а две переломились надвое. Видя, что грудь Гарольда осталась открытой, когда он обивался от стрел, герцог бросил в него свое острое копье.

– Берегись! – воскликнул Тельефер. Бдительный Гарольд не нуждался в этом предостережении: будто презирая летевшее в него копье, он двинулся вперед и одним взмахом секиры разрубил его пополам. Не успел Вильгельм вскрикнуть от злобы, как остальные стрелы раздробились о щит.

– Я только отражал нападение, герцог, – проговорил спокойно Гарольд, приближаясь к противнику, – но моя секира умеет не только отражать, но и нападать. Прошу тебя приказать положить на этот камень, который кажется мне памятником древности, самый крепкий шлем и лучший работы панцирь, тогда ты увидишь, что мы можем нашими секирами отстоять свою родину.

– Если ты разрубишь своей секирой тот шлем, который был на мне, когда от меня бежали франки со своим королем во главе, то я буду пенять на Цезаря, выдумавшего такое ужасное оружие, – проговорил герцог злобно, уходя в свою палатку. Он вскоре вернулся со шлемом и кольчугой. Оба эти доспеха были у нормандцев тяжелее, чем у датчан, которые сражались пешими и потому не могли носить на себе тяжести.

Вильгельм сам положил принесенное на указанный Гарольдом камень. Гарольд тщательно осмотрел лезвие секиры. Она была так щедро разукрашена золотом, что трудно было считать ее боевой, но граф получил это оружие в наследство от Кнута Великого, который хоть и был небольшого роста, редкое исключение среди датчан, подменял силу проворством и превосходным оружием. Если эта секира могла прославиться в нежных руках Кнута, то тем гибельнее она должна была быть, когда ею владел мощный Гарольд. Он замахнулся ею с быстротой молнии, и она с треском разрубила пополам шлем; второй удар раздробил кольчугу и кусок камня. Зрители остолбенели от удивления, а Вильгельм побледнел, как мертвец. Он понял, что при всей своей силе должен уступить Гарольду первенство и что замечательная его способность притворяться не принесет ему уже дальнейшей пользы.

– Есть ли во всем мире еще один человек, который мог бы совершить подобное чудо?! – воскликнул Брюс, предок знаменитого шотландца Брюса.

– О, таких чудотворцев я оставил по крайней мере тысяч тридцать в Англии! – ответил Гарольд. – Я шалил только, а во время боя моя сила увеличивается в десять раз.

Вильгельм скороговоркой похвалил искусство Гарольда, чтобы не показать, что понял этот ловкий намек, а Фиц-Осборн, де-Боген и другие громко изъявляли свой искренний восторг храброму графу.

Герцог снова подозвал де-Гравиля и пошел с ним в палатку епископа Одо, который только в исключительных случаях принимал участие в сражении, но постоянно сопровождал Вильгельма в его походах для того, чтобы воодушевлять войско, и высказывал свое мнение в военном совете. Одо, несмотря на строгие нравы нормандцев, отличившийся не столько на полях Марса, сколько в пышных чертогах, был занят составлением письма к одной прекрасной особе в Руане, с которой ему было очень трудно расстаться, чтобы следовать за братом. Увидев герцога, который был чрезвычайно строг к подобным проделкам, он бросил письмо в ящик и сказал равнодушно:

– Мне вздумалось написать маленький трактат о благочестии... Но что с тобой? Ты, кажется, чем-то сильно расстроен?

– Одо, этот человек издевается надо мной! Я теперь в отчаянии! Одному Богу известно, сколько я потратил на эти пиры и поездки... Не вспомню уже о том, сколько у меня вытянул этот алчный граф Понтьеский... Все потрачено, все исчезло! – продолжал Вильгельм со вздохом. – Но саксонец так и остается саксонцем, несмотря на то, что нормандская сокровищница выручила его... Дурак же я буду, если выпущу его отсюда! Жаль, что ты не видел, как он разрубил пополам мой шлем и кольчугу, будто ломкие прутья... Душа моя наполнилась скорбью и мраком!

Малье де-Гравиль коротко рассказал епископу о подвиге Гарольда.

– Не понимаю, что же в этом особенного, о чем следовало бы тебе беспокоиться, – обратился епископ к брату, – чем сильнее вассал, тем сильнее и герцог... Ведь он непременно будет твоим...

– Нет, в том-то и дело, что он никогда не будет моим! – перебил Вильгельм. – Матильда чуть-чуть не предложила ему напрямик мою прекрасную дочь в супруги, а я... Да ты сам знаешь, что я прибегал к всевозможным средствам, чтобы опутать его, но он ничем не обольщается, даже смутить его нельзя... Меня беспокоят не физическая его сила и неприступность, ум его приводит меня в отчаяние... А намеки, которые он мне делал сейчас, просто бесят меня... Но пусть бережется, не то я...

58
{"b":"5205","o":1}