ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

О чем говорить, как начать разговор, я не знал. Видимо, в космосе я здорово одичал. Поэтому молча смотрел, как она ела, боясь встретиться взглядом с ее спокойными, недоумевающими глазами.

Не знаю, чем бы это кончилось, если бы девушка не заговорила первая.

— Что с вами? — улыбаясь, спросила она. — В первый раз, когда я вошла в кафе, вы выскочили, как ошпаренный. А теперь не спускаете глаз с моей тарелки…

— Не знаю, — сказал я.

— Будем считать, что вы влюбились. — Она словно не слышала моей дурацкой реплики. — С первого взгляда. Это приятно и старомодно. — Девушка засмеялась, на столике рассыпалась горсть звонких стекляшек. — Так?

— Так. То есть не совсем. Просто я не знаю, почему… — Я замолчал, окончательно запутавшись.

— Тогда будем держаться первой гипотезы: любовь с первого взгляда… Откуда вы, застенчивый Ромео?

— Из космоса.

— Все молодые люди или прилетают из космоса или улетают в космос. Старушка Земля стала похожа на огромный аэровокзал. — Она это сказала не то чтобы печально или серьезно, а как-то горько.

— Я прилетел надолго, — зачем-то сказал я…

— Спасибо и на этом.

Девушка улыбнулась. Пока я снова искал слова, она поднялась и вышла из кафе.

Я догнал ее на улице.

— Простите, давайте сходим…

— Нет, — ее голос прозвучал неожиданно резко, — я не хочу ни в телетеатр, ни в видиопанораму, ни в клуб…

— Вы меня не поняли, — испугался я, — давайте просто походим по улицам.

Она внимательно посмотрела на меня. В отсвете фонарей ее глаза сверкнули теплыми золотыми искрами.

— Хорошо.

Только через двадцать шагов я осмелился взять ее под руку. Теплые пальцы доверчиво легли в мою ладонь.

Что такое любовь? Обычная вещь, случающаяся с каждым человеком? Чудо, делающее мир нестерпимо ярким, каждую мелочь — необычной, каждое слово навеки запоминающимся?

VII

Белизна лаборатории. Клетки с крысами и морскими свинками. Магнитофон с расшифрованными записями.

Одиночество.

Я умел делать то, что Старик. Я помнил то, что Старик.

Нужно было только сделать следующий шаг, двинуться вперед. И я точно знал направление. Его тоже указал Старик.

Среди его записей была одна. Главная.

«Надо: выбрать из мозга знания, умение, талант. (Последнее слово в рукописи дважды подчеркнуто). А все узко личное — память о прожитой жизни, успехах и неудачах и т. д. оставить. Все это не нужно наследнику. Для этого…».

Что нужно для этого? Старик не знал? Или просто не успел записать? Вот мне-то и предстояло найти то, что надо непременно сделать. И я искал. Долго. Добросовестно.

И пока безуспешно.

Пока!.. Да я просто не знал, как взяться за дело. И повторял опыты Старика. А вся методика операции была так подробно и тщательно разработана им самим, что робот-лаборант превосходно бы справился и без моей помощи.

Градж раза два заходил в лабораторию. Он бегло перелистывал журнал, где стояли номера животных и результаты опытов. Щурил глаза, грустно и насмешливо улыбался. И уходил. Чье самолюбие щадил профессор, мое или Старика? Или я был для него тоже подопытным существом, которому отдали все ненужное — память о прожитой жизни и не смогли передать главное.

— Вы много курите, Март. Пожалуй, больше, чем тот, кто подарил вам эту привычку…

Градж, еще более высокий от белого жестко накрахмаленного колпака, стоял в дверях лаборатории.

— И мало спите: у вас красные глаза.

Профессор подошел к столу, рука в белом рукаве потянулась за журналом. Я положил на твердую, глянцевую обложку ладонь.

— Не надо. Ничего нового.

— Так. Вы хотите мне что-либо сказать?

— Нет, — голос мой звучал тускло, я смотрел в стол, прямо перед собой.

— Тогда я скажу. — Лицо Граджа стало как у древних воинов на старинных медалях. — Я вынужден это сказать, пока вы не запутались окончательно. Старик сумел вам передать все, кроме таланта. Вы набиты знаниями Старика, а комбинировать их, высекать ту искру, которая освещает новое, не можете. Поэтому и топчетесь на месте. Доходите до точки, на которой остановился Старик, и идете не вперед, а вспять. Так?

Я молчал, все ниже и ниже наклоняя голову.

— Отчаиваться не следует, — спокойно и жестоко говорил профессор, — вы ничего не потеряли, поскольку ничего и не было.

Белая дверь неслышно закрылась за Граджем.

Я остался один и просидел до вечера, тупо смотря в прямоугольную пустоту стола.

Весь день моросил дождь, а вечером туман сизой ватой вполз в улицы. Ветер вогнал его в каменные коридоры и бросил. Я шел сквозь эту промозглую воду, взвешенную в осеннем воздухе, шел медленно, хотя знал, что уже опоздал и Зора ждет меня.

Я наконец решил все рассказать. И про свои неудачи, и про справедливую жестокость Граджа. Он когда-то ссорился со Стариком, доказывал, что нельзя жить чужим опытом и талантом, и оказался прав.

Я подтвердил его доводы. Подтвердил беспощадно и ясно, как всегда бывает при хорошо поставленном опыте.

Толкнув дверь кафе и, не снимая мокрого плаща, подошел к Зоре. Она улыбнулась мне, и ледяное кольцо отчаянья чуточку подтаяло. Стало легко дышать.

Она спросила:

— Что случилось?

Я тоже попытался улыбнуться, чтобы ее успокоить, но мускулы лица словно забыли, как это делается. Зора повторила:

— Что случилось? Что с тобой?

— Пойдем, расскажу…

На улице быстро темнело, туман казался еще плотнее.

Один квартал. Другой. Вход. Лифт. Дверь моей комнаты.

Зора села в кресло, не снимая плаща. Она ждала.

— Я ухожу из института.

— Не получается? — Зора знала, над чем я работаю. Она только не знала, чем вызвана эта работа. — Ну что ж, прощайте мечты о муже — великом ученом… А может, ты торопишься? Сегодня не получается, завтра получится? Ее глаза остановились на портрете Старика.

— Твой идеал — вечный бродяга-межпланетник?

— Просто был с ним в одной экспедиции. А что? — А ничего. Просто он был моим отцом…

Двумя, особенно мучительными, снами одарил меня Старик. О первом прощании на космодроме — я рассказал. Второй сон был не лучше.

На мокрый асфальт медленно падают яркие осенние листья. Это дворик детской больницы. Мы с Зейгой пришли за дочерью, которая долго болела. И вот няня выводит бледную девочку. Она одета в синее платишко с капюшоном. Ей три с чем-то года.

Дочка кидается к нам, словно мы можем снова исчезнуть. Она не плачет. Она берет меня за палец, стискивает его теплым и влажным кольцом кулачка и только тогда говорит: папа…

Всю дорогу она держится за меня, не отпускает, чтобы я опять не исчез.

Одной рукой за меня, другой — за Зейгу.

На этом сон обычно прерывался. И приходилось долго курить, чтобы хоть немного успокоиться.

Я помнил, как мыл двухлетнюю Зору в ванной, ее худенькое тело, родинку, такую же, как у Зейги, только на спине, на левой лопатке. И как она смешно ругала мыло, попавшее в глаза:

— Такое!.. Плохое!..

Я не слышал, что теперь говорила Зора. Да это было неважно. Я не могу быть с ней. Я не могу существовать в двух лицах, обладать одновременно памятью отца и мужа.

В один день рухнуло все — надежды, работа, любовь.

И мне, пожалуй, уже не выкарабкаться из-под развалин.

— Мы с тобой больше не увидимся, — с трудом двигая губами, сказал я. Улетаю в космос. Надолго…

Надолго, а быть может навсегда, запомнил растерянные и гневные глаза любимой женщины, которую сам вынужден был оттолкнуть…

Через неделю я и на самом деле улетел. Градж зачислил меня в одну из далеких экспедиций космобиологом пригодились знания Старика.

Но летел я теперь за своим опытом, за своей памятью.

И если удастся когда-нибудь продолжить работу Старикa и мне даже покажется, что эксперимент может выйти, — я никогда не проведу его, рискуя другим человеком. Никогда.

Среди провожающих на космодроме была и Зора. Но я не смог подойти. У меня не было жесткой силы Старика, его властной уверенности в своей правоте.

4
{"b":"5212","o":1}