ЛитМир - Электронная Библиотека

– Пошли, Слава, посмотрим, – обратился к Голубеву Бирюков.

Небольшой пятистенок Торчкова рядом с приземистой, крытой проросшим дерном избушкой Гайдамаковой казался добротным домом, однако надворные постройки обветшали так, как будто у хозяина давным-давно не доходили до них руки. Просторный двор был густо перепахан свиньями. По этой «пахоте» от ворот к сеновалу тянулся свежий тележный след. Лениво вылезший из-под крыльца пушистый рыжий кот, едва завидев Торчкова, мигом вскарабкался по углу дома и пулей взлетел на самую верхушку крыши.

– Чего сдрейфил, Пушок?.. – задрав к нему голову, спросил Торчков. – Слазь, сегодня пужать не буду. Трезвый я. – И как ни в чем не бывало повернулся к Антону: – Вот отдрессировался котина! Только хозяин на порог – он на крышу.

– Боится? – поддерживая разговор, спросил Антон.

– Спиртного духу не переносит. Как в морду дыхну, у него на загривке шерсть дыбом становится.

На двери висел почти игрушечный замочек. Торчков без ключа ловко открыл его и провел Антона и Славу Голубева в небольшую, но светлую кухню, где царил особый крестьянский уют, постоянно поддерживаемый заботливыми руками хозяйки. Пол был устлан пестрыми домоткаными половиками, на окнах – ситцевые занавески, под потолком – старинный розовый абажур, на столе – ярко-цветастая новенькая клеенка. В углу, справа, напротив русской печи, стоял потемневший буфет с незатейливой посудой, а на стене слева висела большая самодельная рамка с семейными фотографиями. Среди снимков выделялся один – увеличенный, на котором около двадцати молодцов в старинных пожарных касках и брезентовых пиджаках напряженно застыли перед объективом фотоаппарата. По низу снимка белела четкая надпись: «Участники районного конкурса добровольных пожарных дружин. 1939 г.».

Заметив, что Антон заинтересовался снимком, Торчков поставил на буфет транзистор и с нескрываемой гордостью сказал:

– В молодости, Игнатьич, я Березовской пожарной дружиной руководил. На том конкурсе, когда сфотографировали, чуть было чемпионом среди пожарников района не стал. Вперед всех к условному очагу пожара прикатил. Если б заминка не вышла, как пить дать победителем оказался бы.

– Какая заминка? – спросил Антон.

– С пустой бочкой приехал. Второпях забыл, холера ее побери, воды налить.

Голубев, не сдержавшись, прыснул со смеху. Бирюков лишь улыбнулся и сказал:

– Торопиться, Иван Васильевич, надо медленно.

– Истинно так, Игнатьич. Поспешишь – людей насмешишь. – Торчков заглянул в один ящик буфета, в другой и вдруг протянул Антону медаль «За трудовую доблесть». – Во, полюбуйся, что моя Матрена Прокопьевна на ферме заслужила. Доблестная женщина!

Антон подержал медаль на ладони и, возвратив ее Торчкову, спросил:

– Где же газета с таблицей?

– Тут где-то была…

Торчков, подставив табуретку, заглянул на буфет. Затем ушел в комнату, долго шелестел там какими-то бумагами. Вернувшись, виновато развел руками:

– Нету газеты. Должно быть, женка запрятала. Если не возражаешь, Игнатьич, подожди Прокопьевну. Вот-вот она придет с фермы на обед.

В доме было душно. Все трое вышли во двор. Сбросив со скамейки, стоящей в тени у крыльца, надломленную лошадиную подкову, Торчков предложил сесть и ни с того ни с сего ополчился на Гайдамачиху, «напустившую глаз на его коровенку». Антон, недолго послушав, перебил:

– Выдумки все это, Иван Васильевич.

Торчков кулаком стукнул себя по впалой груди:

– Игнатьич! На прошлой неделе, когда гнал лошадей в ночное, собственными глазами видел ведьму возле кладбищенской городьбы.

– Что она там делала?

– Вот ты, как офицер милиции, сам ее и спроси: чего старухе в темноте на кладбище делать?.. – Торчков прищурился. – Люди старые, Игнатьич, толкуют, что на могилках растет особая трава, в которой смертельный яд имеется. Малый пучок такой травки скормишь скотине – сразу копыта отбросит.

– Не слышал, что на Березовском кладбище ядовитая трава растет, – сказал Антон.

– Так ты, считай, уже десяток лет в Березовке не живешь. За такое длительное время всякое может вырасти. – Торчков достал из кармана кисет и, свернув из махорки самокрутку толщиной в палец, повернулся к Антону: – Опять же, Игнатьич, спроси Гайдамачиху, куда это она на старости лет из Березовки лыжи навострила?

– Что в этом особенного?

– Ну как что?.. Вот, к примеру, я всю сознательную жизнь пробыл тут и вдруг собрался бы уезжать… Интересно, куда бы я поехал, если у меня в других краях сродственников нет?

– Видимо, у Гайдамаковой есть.

– Нету. Сама, ведьма, моей женке слезу пускала, что осталась одна как перст на белом свете.

Бирюков, стараясь не тратить попусту время, завел разговор о заготовителе. С большим трудом кое-как удалось узнать, что возраст заготовителя около шестидесяти, а левая рука у него от локтя протезная. Лицом смуглый, «заросший, как поп». Одет в старенькую телогрейку, сапоги кирзовые, новые. Лошадь сытая, вороной масти. Ночевать в доме Торчкова заготовитель не захотел, сказал, что переспит в телеге, которую на ночь загнал во двор.

– Это от его подводы след? – показав на вмятины от колес по взрытому свиньями двору, спросил Антон.

Торчков утвердительно кивнул и протянул руку по направлению к сеновалу.

– Вот там подвода стояла. Я лошадке сенца подбросил.

– Почему заготовитель в доме спать не стал? Ночью ведь теперь сентябрит…

– Кто его знает почему. Может, он вовсе и не спал в телеге…

– А где?..

– С вечера, Игнатьич, мы с ним столковались пораньше выехать до райцентра. У меня ж, как известно, под ответственностью колхозные лошади. Встал часиков в пять. Думаю, надо на бригадной базе порядок до отъезда навести. За ворота вышел, гляжу, будто от дома Глухова мой заготовитель топает. Дождался его, спрашиваю: «Любовь, что ли, в Березовке закрутил?» – «Рука раненая заныла, – говорит, – глаз не могу сомкнуть. Вот и хожу по деревне, чтоб скорее утра дождаться».

– Выходит, он у Глухова был? – уточнил Антон.

– Утверждать не могу. Показалось, вроде от Скорпионыча вышел.

– Ну а дальше что было?

– Ничего особенного. Только приборку на базе закончил, является Скорпионыч с бумагой от председателя, стало быть, от папаши твоего. Дескать, Игнат Матвеевич приказал конягу на целый день выделить. «Чего тебе целый день с конем делать?» – спрашиваю. «Племяшу надо мешок сахара для варенья на зиму отвезти», – говорит. Приказ есть приказ. Выделил я ему Карьку, сбрую выдал, как полагается, на том и подался домой.

Бирюков отчетливо, словно наяву, вспомнил труп обгоревшего старика, бутылку, пахнущую ацетоном, и на проселочной дороге, почти рядом с трупом, следы лошади с расковавшейся передней правой ногой. Появилась очень неуверенная, смутная догадка.

Антон спросил:

– Значит, в четверг Глухов весь день находился у племянника на железнодорожном полустанке?

– Должно быть, так.

– А вернулся он когда в Березовку?

Торчков пожал плечами.

– Не могу сказать. Сам я, как тебе известно, с четверга на пятницу заночевал в райцентровском вытрезвителе. Сменщик мой на этот счет тоже ничего определенного ответить не может, потому как Скорпионыч без него, ночью, Карьку на базу пригнал.

И еще одна внезапная мысль мелькнула у Антона.

– Иван Васильевич, помнится мне, что колхозным лошадям раньше на лето подковы срубали… – начал было он, но Торчков не дал ему договорить.

– Относительно подков, Игнатьич, могу прочитать лекцию. Деревенскую лошадь обязательно надо ковать в период гололедицы, а летом при мягком грунте ей подкова совсем ни к чему. Опять же такой секрет имеется: лошадиные копыта растут, к примеру сказать, как у человека ногти. Поэтому – хочешь не хочешь – требуется регулярная перековка, иначе может получиться так, что подковы вместо пользы принесут огромный вред и лошадь совсем обезножеет.

– Значит, Карька, на которой Глухов ездил к племяннику, не подкована? – внимательно выслушав «лекцию», спросил Антон.

11
{"b":"525","o":1}