A
A
1
2
3
...
66
67
68
...
91

В излучине реки в низинных берегах сохранился клочок старинного парка с беседкой и живописно нависающими над водой плакучими ивами. Дорожку, что вела к главному зданию усадьбы, скудно присыпали песком. Здание было кирпичное, двухэтажное, штукатурку с него ободрали, а новую не нанесли, так и стояло оно ржаво-красное, похожее своей обнаженной кирпичностью на казарму, лишь колонны у входа сверкали поддельной белизной. Уныло смотрели прямо перед собой тусклые, давно не мытые зарешеченные окна. Казалось, там внутри кто-то есть. Не живет, но прячется.

От прочих построек остались только стены – ни крыш, ни дверей, ни рам, лишь черные провалы, наспех укрепленные гнилыми досками и обвязанные кусками рубероида. Сомнительно было, чтобы подобная защита могла уберечь руины от дождя и снега.

– Надо ж, как все разбомбили, хулиганы, – пробормотал дядя Гриша.

Три бетонные ступеньки врезались в старый раскрошившийся фундамент. Двери были новенькие, даже не подделка под старину, а просто новодел. Хотя сама ручка – бронзовая, с виньеткой, – возможно, открывала когда-то старинную дверь. Справа у входа, для сохранности прикрытая решеткой, была прибита бронзовая табличка. Надпись на табличке гласила: «Беловодье».

Но здесь, за пограничной чертой входа, было не озеро с волшебной водой, а крошечная прихожая, темная, освещенная лампочкой под стеклянным абажуром с трещиной. Справа стоял большой письменный стол, слева – вешалка послевоенных времен. Роман припоминал, что у матери в доме висела такая же. От остальных комнат прихожую отделяла пыльная портьера из шерстяной ткани неопределимого цвета. Лишь дверь отворилась, легкий ветерок поднялся в комнатах, скрипнули запертые двери, колыхнулись шторы. Где-то хлопнула дверца шкафа.

– Эй! – крикнул Роман. – Посетители явились.

Ему никто не ответил.

Роман откинул портьеру и очутился в просторной гостиной. Стены обиты бежевым тисненым шелком, в центре комнаты – столик с мозаичной столешницей, а вокруг – кресла с витыми ручками и изогнутыми ножками. Новенький шелк блестел в бледном свете осеннего солнца. Весело плясал огонь в огромном камине. На стенах – несколько пейзажей, писанных маслом; рамы тяжелые, резные, густо позолоченные. Колдун присвистнул. Все было точь-в-точь как в гостиной Гамаюнова в Беловодье. Только там – призрачное, колдовское. А здесь настоящее. Вернее – почти.

– Музей еще не работает, – сообщила женщина лет тридцати пяти, появляясь из соседней комнатки.

Берегиня усадьбы была невысокого роста, в темном костюме и бежевой блузке. Гладкие волосы, чуть тронутые сединой, отсвечивали маслянистой желтизной. Губы ярко накрашены. Только губы.

– Я ищу Эда Меснера, мы с ним договорились о встрече, – отвечал Роман.

– Так это вы ему звонили ночью?

– Я. Вместе с Базом Зотовым.

– Где же Баз? – живо спросила женщина.

– В машине нас ждет. Вы его знаете?

Женщина запнулась, сообразив, что разговаривает с незнакомым человеком.

– Вы-то кто будете, можно узнать?

– Я – Роман Вернон, колдун из Темногорска. А это Григорий Иванович.

– Лучший в мире хулиган, – отрекомендовался тот. – Здесь не требуется похулиганить?

– У нас не хулиганят, – заявила женщина, не поняв шутки. – Я сотрудник музея Галина Сергеевна, – представилась она. – Эдуард Робертович сейчас подойдет. Он просил немного подождать.

– Подождать! – взорвался дядя Гриша. – Мы гнали всю ночь, а нас просят подождать. Что за хулиганство!

– Буквально полчаса. Он сказал, что ему надо подготовиться. Вы можете пока осмотреть музей.

Колдун промолчал. Судя по всему, Меснер здорово обеспокоен возвращением Сазонова.

Нетрудно предположить, что в музее работает кто-то из людей Гамаюнова. Стен упоминал, что среди спасшихся во время бойни в Германии была девушка по имени Галя. Да, скорее всего, она из учеников Гамаюнова. То, что она работает здесь, свидетельствовало лишь об одном: Иван Кириллович полагал, что о Марье Гавриловне и ее усадьбе никому больше из опасных людей не известно. Во всяком случае, Колодин ничего о ней не знал. Возможно, Гамаюнов ошибался, как и в других случаях.

– Ну что ж, давайте посетим покои Марьи Гавриловны, – предложил Роман.

– Мы что, за этим сюда ехали? – пробурчал дядя Гриша, демонстративно вытащил из-за пазухи бутылку и хлебнул. – У вас, голубушка, глазированного сырка на закуску не найдется? Нет? Жаль.

– Здесь нельзя пить! – возмутилась Галина Сергеевна.

– Мне можно. Я хулиганом работаю. Какой же хулиган в музее без бутылки? Райкина не смотрели? Неужто? Здесь, правда, у вас греческого зала нет. Может, римский найдется? Я без выпивки в вашем музее никак не могу. Сердце просит. Mihi sic est usus, tibi ut opus fasto est, face.[1] – Вид у него был мрачный. Он постоянно оглядывался, будто ожидал нападения.

Роман сделал вид, что латынь в устах водителя «КамАЗа» его нисколько не удивляет.

Галина Сергеевна обиженно поджала губы:

– Выйдите тогда! – приказала.

– Куда выйти?

– В прихожую.

– Да пожалуйста. Кто бы был против. – Дядя Гриша демонстративно затопал назад. – Там у нас, в сумке, закусь должна иметься.

Все это был неплохо разыгранный спектакль. Что именно спектакль, колдун догадался сразу. Неясно было, правда, зачем это дяде Грише понадобилось.

Роман прошел в гостиную, огляделся. Приметил три рамочки на стене, прикрытые синими шторками, подошел, бесцеремонно тронул ткань. Под занавесками были акварели. На двух – портреты мальчиков в матросских костюмчиках. Оба необыкновенно схожи. У одного рыжий вихор на макушке, у другого – темный. Роман прочел подписи. «Кирилл Гамаюнов» под одним и «Севастьян Гамаюнов» под другим.

Неужели этот смахивающий на амурчика малыш – дед Севастьян? Роман пытался отыскать сходство если не с дедом, то хотя бы с собой, или, вернее, с теми детскими фотографиями, что хранились в семейном альбоме. Пожалуй, малыш Сева имел что-то общее с Ромой Воробьевым в детстве. Как удивительны пути рока. Повернись судьба всей страны иначе, и маленький Роман рос бы в этой усадьбе, а не в поселке Пустосвятово. Он бы учил французский и латынь, читал бы книги из семейной библиотеки, его бы не дразнили в детстве и… у него бы не было волшебной реки. Или все-таки была? Кто знает, может, мы всегда выбираемся на тот берег, который нам предназначен? Вот только не у всех сил хватает доплыть.

От маленького Севы перешел колдун к портрету Кирилла. Почему-то Роман считал, что в лице маленького Киры должно проступать что-то неприятное. Но ничего отталкивающего не обнаружил – очень милое личико. Бумага даже не пожелтела от времени, а краски сохранили свой блеск и чистоту.

На третьей акварели неизвестный художник изобразил девочку. Розовое личико, белые кудряшки. Маленькая принцесса, да и только. Немного похожа на мать Романа. Вернее, на ее фото в детстве. До войны сделанное. До Второй Мировой.

– Это старшая дочь Марьи Гавриловны. Умерла в возрасте семи лет. Порок сердца. В тот же год первый муж Марьи Гавриловны растратил огромную сумму и утопился. Ужасный был человек, – прокомментировала Галя.

Роман толкнул ближайшую дверь. В Беловодье в соседней комнате томилась Надя. Здесь же был уютный кабинетик, на окне – болотного оттенка шторы с густой бахромой и кистями. В комнате стоял полумрак, и ярко освещена была лишь картина в небольшой апсиде. Юная девушка собиралась купаться и трогала ножкой воду, проверяя, не холодная ли. Фон картины потемнел от времени, но краски, которыми художник писал саму купальщицу, не померкли. Девушка была миленькая и почти как живая. Одна белая грудь с розовым соском обнажена. Картина не шедевр, конечно, но и не кич. Хорошая академическая школа рисунка и живописи. Роман подумал, что на это картину можно глядеть и два, и три часа. В одиночестве. Да, бездельно сидеть в мягком кресле и смотреть. Была у «Купальщицы» милая сентиментальность, в которой не принято признаваться на людях, но к которой многие и многие склонны.

вернуться

1

Мой обычай таков, а ты поступай, как знаешь. (лат.). 

67
{"b":"5293","o":1}