Содержание  
A
A
1
2
3
...
66
67
68
...
82

– Я понял! – закричал Логос и засмеялся. Он смеялся, и слезы текли по его щекам. – Все так! Но это следствие, не причина. Я все понял! Ты погрузился в колодец, не отведав амброзии. А этого ни в коем случае нельзя было делать. Ведь ты не пил амброзии, Элий?

– Воды в колодце не было, когда…

– Да, не было, когда ты спустился! – оборвал его Логос. – Но она была, когда ты выходил. Ты купался в ней, ты её пил. Вода колодца дарует знание, но отбирает жизнь. Ты наглотался волшебной воды. Любой другой мгновенно умер бы там, у колодца. Но ты не мог умереть – желание защищало тебя. И, чтобы ты остался в живых, я отдал часть своей божественной сущности тебе. И часть твоего, человеческого, перешла ко мне. Поэтому ты стремишься играть роль бога, а я хочу быть человеком. Ты все время хватаешь волка за уши, но рассчитываешь не на человеческие силы – на божественные. На то, чего у тебя нет и быть не может.

Получается, человеку достались по воле Фортуны два осколка божественности: неисполнимое желание и влага колодца. По мечу в десницу и шуйцу. И вот он сражается этими двумя мечами и надеется победить. Но сражается не с противником, а сам с собой. А ведь он был уверен… Но можно ли быть уверенным? Человеку неизвестно его предназначение. Ещё старик Гомер знал этот парадокс. Элий вдруг рассмеялся коротким нехорошим смехом:

– А ведь я осуждал Триона точно за то же. Абсолютно, – выдавил он. – Он вообразил себя богом. И я… Я тоже…

– Все схожее на самом деле несхоже. Даже остатков моего разума хватит, чтобы это понять. Трион хотел быть богом, а труд его был человечьим. Ты же пытался взять на себя труды бога. Но хотел быть человеком. Он ошибался в цели, ты – в средствах.

– Но где я ошибся – понять не могу. Подумай, Вер! Для спуска в колодец сам бог Фавн дал мне камень. Камень, в который был заключён панический ужас. Ведь я не мог ошибиться, если бог подсказал мне, что надо делать? Так ведь?

– И что ты сделал с камнем?

– Я бросил его в колодец, и вода испарилась.

– Ты сказал – Фавн.

– Ну да, Фавн, или Пан, сын Меркурия.

– Погоди, не забывай этот факт. Он очень важен. Я забуду, а ты – не забудь.

– Это ты погоди. Мы не о том болтаем. Совершенно не о том. Я взял частицу у тебя, ты – у меня. А теперь возьми назад своё. И верни то, что досталось тебе, – Элий говорил с холодной решимостью.

– Я могу, да… Но… если не получится? Если… Что тогда? Ты не погибнешь, но…

– Не спорь. Не хочу больше играть чужую роль – это слишком тяжело. Пора исправлять ошибки. Попробуй, Вер! И станешь не олимпиоником[59], но Олимпийцем.

– Нам придётся играть в странные игры.

– Сражаться, – поправил Элий. – В этих играх только сражаются. Я не знаю, может, и не было никакой ошибки. Была дорога. Я по ней шёл. Куда бы они ни вела – шёл, и если падал, то поднимался. Назад не вернуться. Вновь дорогу не пройти. Так делай то, что скажу я. И не спорь. Ты – бог, не спорь со мной, человеком. Бери своё, божественное, и уходи.

– Взять нетрудно, – пробормотал Логос. – Взять только своё – тут нужно ювелирное искусство. – Он положил руку на плечо Элия. – Но я не подведу. Я – отличный тертиарий, ты же знаешь.

III

Летиция увидела вспыхнувший над садом белый свет и замерла. Потом кинулась бежать со всех ног – к Элию. Тот сидел на скамье, сжав руками виски.

Она хотела окликнуть его и не могла. Элий услышал её шаги и поднял голову. Лицо у него было белое, губы дрожали.

– Пора возвращаться, – прошептал он. – Домой.

Он опёрся на её руку, и они пошли назад, к дому. Ей показалось, что в этот раз он хромает куда сильнее обычного.

Глава XI

Игры в Северной Пальмире (продолжение)

«Пока Чингисхан занят борьбой с Империей Си-Ся, Рим имеет возможность защитить свои интересы в Вифинии. Эта бывшая римская провинция, ставшая на время независимой, вновь войдёт в состав Римской Империи.

Отдельные военные части сепаратистов пытаются оказать сопротивление. Но их силы малочисленны и разрозненны. Отныне Боспор Фракийский находится под полным контролем Рима».

«В ухудшении отношений между Римом и Новгородом Великим виноват бывший Цезарь, именующий теперь себя Элием Перегрином».

«Напрасно Альбион протестует против действий Рима в Вифинии».

«Национализированы заводы судовых двигателей компании „Кар“ в Северной Пальмире».

«Акта диурна», 5-й день до Ид июля[60]
I

Элий брёл по улице Северной Пальмиры. Шёл без всякой цели. С тех пор как Логос забрал назад часть божественной сути, ноги вновь плохо слушались, каждый шаг доставлял боль. Теперь Элию не прыгнуть через несущийся со свистом клинок. Да и зачем? Он больше не сражается на арене.

Элий зашёл в музей паровых локомотивов. Здесь в просторном зале старой станции выстроились под стеклянным сводом красавцы-паровозы, сверкая начищенной латунью и свежей краской, будто вчера только из мастерской, хотя каждому – не меньше ста лет от роду. Однако все были на ходу. И раз в год, напившись воды и набрав вдоволь угля, подцепив стаю ярких нарядных вагончиков, неспешно набирая ход, пройдут они под старинными воротами музея, больше похожими на триумфальную арку. И побегут старинные паровозы по дорогам Новгородской Республики, полные шумных детишек, оглашая окрестные поля и тёмные боры пронзительными гудками. И смутно оживут в памяти взрослых рассказы их родителей, что когда-то профессия инженера-путейца была самой почётной в Новгородской Республике, даже выше звания депутата Народного Веча.

Глядя на этих древних красавцев, каждый из которых был снабжён начищенной табличкой и, как гражданин, носил личное имя: Марк, Понтий или Гай, Элий вспоминал детство, когда его, четырехлетнего малыша, мать водила встречать отца на горном курорте. Вверх карабкался старинный паровозец, и грозный его гудок был слышен издалека, пока железный трудяга карабкался вверх по склону. Услышав гудок, Элий прятался за материнский подол. Потом выглядывал. И вдруг из-за заснеженных ветвей неспешно выкатывался паровозик с ярко-красным, дерзко выставленным вперёд скотосбрасывателем, и в морозном воздухе за ним стлался густой белый дым. А за паровозом вагончики – ярко-зеленые, ярко-синие, ярко-жёлтые.

Откатывается деревянная дверь, и на снег выпрыгивает отец в тунике из плотного синего сукна. В руках отца маленькие лыжи – подарок сыну. Отец машет им с матерью рукой и смеётся. На тёмных его волосах вспыхивают белые искорки мелкого снега. Почему-то этот день и этот миг в воспоминаниях Элия остался как самый счастливый. Почему, невозможно ответить: на тех лыжах он и не катался ни разу. Тот миг был каким-то отдельным – без продолжения. Не линия – точка в прошлом. Но в воспоминаниях Элий часто возвращался к тому дню. Снег, лыжи, пронзительный гудок паровоза. Желание сберечь прошлое и стремление в будущее. Попытка удержать и необходимость отбросить. Остановка. И за ней тупик. Но при этом счастье? Как разобраться во всем этом?

Элий покинул музей. Вернулся из детства, где не надо ничего решать, в настоящее, полное назойливых вопросов. Что ему делать? Рассказать Летиции о её прошлом или оставить пребывать в неведении? Ведь она не помнит о Постуме, не знает, что в Риме у них растёт сын. Рим. Порой Элию начинало казаться, что он в Риме. Отдельные уголки этого города, портики, фронтоны, статуи удивительно напоминали Рим. Он остановился перед базиликой Гая Аврелия и смотрел на статую императора Марка. От дождей бронза покрылась благородной патиной. Голуби непременно садились на вытянутую руку Марка.

Может, отправиться к зданию биржи? Не для того чтобы зайти внутрь и заняться делами, но лишь для того, чтобы посмотреть на украшенные рострами колонны и вспомнить ростральную колонну Дуилия на форуме. Над Северной Пальмирой плыли низкие белые облака. Такие плывут над Римом зимою. Здесь – летом. Хорошо все же распорядилась Фортуна. Удивительно верно. Она не позволила Элию сделаться императором. Он был бы никуда не годным императором – теперь он знает это точно. Он не вернётся на арену. Он хорошо сражался, но его победа была в самом действии, в самом продолжении битвы. Битва закончилась. Значит, он проиграл.

вернуться

59

Олимпионик – победитель Олимпийских игр.

вернуться

60

11 июля.

67
{"b":"5294","o":1}