ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— А вот и молодой человек! — возгласил он, как будто другие страдали слепотой и не видели вломившегося Ваню. — Будем его угощать!

— Вы не правы, Тит Карпович! Надо еще узнать, хочет ли он! — отозвался кто-то из другого кресла, бокового.

— А он такого кофе и не пил, уверяю вас, Никодим Сергеич! Если сомневаетесь — напрасно-с…

Пожилой в мундире смеялся, но подобострастия в позе, в наклоне это ему не убавило.

— Что не пил, это почти уверен… И все же давайте спросим все-таки у юноши… Вы тут развлекаетесь, можно сказать, за счет человека, не способного понять последствий…

— А сюда лезть он улавливал последствия? — неприятно усмехнулся пожилой и махнул Ване приглашающе. — Да заходите вы, не стойте! Представиться извольте и садитесь.

— Студент третьего курса… Факультет механизации животноводства… Иванов Иван Иванович, из села Кежма.

— Знатное село, богатое. Бывал там, — вежливо, но без улыбки проговорил Никодим Сергеевич и тут же отвлекся, сказал что-то сидящему на диване, вызвав у него ухмылку.

Как ни потчевали Ванюшу немецким и в школе, и в институте, а понял он в речах Никодима Сергеича разве что много раз прозвучавшее «дер», да еще запомнил трижды повторенное «Шафкопф». Смысл же фразы остался для него темен, как пучина Мирового океана.

Ваня присел на краешек стула, взял втиснутую Титом Карпычем чашечку и так и держал, больше всего боясь раздавить невесомый тончайший фарфор. Словно бы тончайший, невероятно хрупкий лепесток отделял горячий кофе от остального мироздания.

Странное дело — Ваня как-то и не удивился этим людям, не кинулся выяснять, откуда они взялись! И они сами, и это все: исходящий паром серебряный кофейник, аккуратно нарезанная красная рыба, коричневатый, сочащийся балык, какое-то темное мясо, черный и белый хлеб, ком масла в бисеринках влаги, — говорило Ване, что нельзя ему здесь возмущаться, хамить, вызывать недовольство и даже особенно удивляться. Надо принять все как есть, пока не пытаясь понять.

Происходило что-то непостижимое, непонятное его уму. И самое худшее — происходило что-то, в чем он не мог ни участвовать на равных, ни даже понять происходящее… ни уж тем более защитить себя, если дело примет совсем уж худой оборот. Насчет желания военного навредить ему Ваня ничуть не сомневался, но… каким образом?! Что он затеял, медоточивый старый хрыч? Инстинктом первобытного человека Ваня чувствовал, что Никодим Сергеевич, тот, что сидит сбоку, вовсе ему не враждебен. И что Алексей Николаевич тут главный, что он пока просто развлекается и совершенно неизвестно, какое решение он примет.

Ничуть не хуже этого Ваня видел, что у всех трех в этой комнате свои отношения, свои дела, свои планы, и что он никак не вписывается в них — по крайней мере, как равный. Появилось новое существо, и они, эти трое, выясняли между собой, что с ним делать… между собой, а вовсе не с этим новым существом. И Ванюша так и сидел, во все глаза глядя на собеседников. Смотрел со жгучим интересом.

— Мне все равно это не нравится, — гнул свое Никодим Сергеевич. — И я отмечаю, мы еще не спросили мнения Алексея Николаевича…

Ваня понял, что Алексей Николаевич — это как раз развалившийся на диване, самый молодой, но и самый уверенный в себе. Тот, что сидел, лениво улыбался и молчал.

— Справедливо! И вот я взываю к Алексею Николаевичу и обращаю его просвещенное внимание, что молодой человек как раз из этих… Вы не можете не понимать, что это уже сегодня пионер и комсомолец, а очень может быть — и коммунист через небольшой срок…

— Октябренок, — подсказал сидящий сбоку.

— И октябренок… Тьфу! Вы легкомысленны, Никодим Сергеевич, вы не правы… Да вы пейте кофе, молодой человек!

К чести Вани следует сказать, что как ни был он наивен, как ни мало понимал происходящее, а никакая сила не заставила бы Ваню глотнуть дивно пахнущего кофе, положить в рот аппетитно отсвечивающий ломтик рыбы.

— И все же я хотел бы, чтобы Алексей Николаевич сами решили, так ли нужно все это затевать… Не я и даже не вы, Тит Карпович, при всем уважении!

— Ну неужели Алексей Николаевич будут в протестации! Не так много людишек вламывалось сюда! Не правда ли? Или я ошибаюсь?

Теперь мундироносный изгибался под другим углом, в направлении сидящего на диване, и его изгиб сделался куда подобострастнее.

Алексей Николаевич усмехнулся, разразился потоком иностранной речи. Даже Ваня уловил промелькнувшее в потоке слов «мерси» и догадался, что сказали по-французски.

Лицо мундирного скривилось; махая рукой, он пытался отвечать на том же языке, но видно было, что дается это ему с трудом. Никодим Сергеич усмехался, а потом поманил Ваню рукой.

— Что, все уже стало понятно? — участливо спросил Никодим Сергеевич.

— Не-а… — честно ответил Ванюша.

— Так вот, понятно тебе или нет, а давай чеши отсюда побыстрее. Это ты усвоил, малый?

— Ага! Спасибо!

И Ваня вышел, повинуясь этой уверенной руке, вышел в коридор — прозаический, обыкновенный, в котором аромат кофе сразу же перебился запахом пыли, химикалиев и еще какой-то обычной в аудиториях затхлости.

Придя в себя, Ваня сразу же и немедленно помчался в сторону лестничного пролета. Чашку из невесомого фарфора он так и держал в руке и потом не мог никак вспомнить, в какой именно момент она бесследно исчезла, словно ее никогда не было.

В некоторых отношениях оказался Ванюша умен и в своей группе ничего не говорил. Мол, проверил он этаж, и все в порядке… А что принял водки на грудь больше, чем выпивал обычно, и тем самым вызвал добродушные насмешки — что ж с того?!

В некоторых отношениях оказался Ванюша глуповат — на следующий же день побежал в большое серое здание, в КГБ, и рассказал там внимательному дяденьке с пронзительными глазами, кого видел в здании института и при каких обстоятельствах. Дяденька задал очень много вопросов, и даже Ваня понял, что его ловят на противоречиях. Но противоречий в рассказе Вани не было, потому что он ничего не соврал, а как раз старался рассказывать все как можно более точно.

Кроме того, в этот день Ваня оказался в заведении, где ему кололи иголкой сгиб локтя, вводили какую-то сыворотку под кожу, задавали раз по тридцать одни и те же вопросы про пьющего дядюшку и про то, не падал ли он с крыльца вниз головой. А он не падал, и он так и сказал тетеньке, которая его допра… в смысле, расспрашивала.

Потом с Ванечки взяли подписку, что он не будет разглашать ни своего приключения, ни всего, о чем беседовали с ним в большом сером здании, и намекнули, что, может быть, он раскрыл заговор шпионов и тайный притон китайских и американских агентов и что об этом — молчок, а уж они всем, чем надо, займутся.

Ванечка оказался человеком, который умеет делать выводы, и больше не совался никуда.

В большинстве же отношений оказался Ванюша Иванов самым обычным человеком — не очень умным и не очень глупым. В надлежащий срок закончил он институт, уехал к себе в село, где тоже жил просто и разумно: быстро женился, завел двоих детей и хозяйство — частью крестьянское, построенное на обработке земли, а частью охотничье, промысловое, в котором главное — уметь добывать то, что растет или бегает само собой в тайге.

Наверное, его случай можно было бы отнести на счет пьющего дядюшки, неумеренного употребления водки им самим, наследственного отягощения и так далее. Все можно, если бы не одно обстоятельство… Дело в том, что корпус сельскохозяйственного института, выходящий на Мира (Воскресенскую), — это бывший жилой дом Николая Гадалова, богатейшего из красноярских купцов.

В 1920-е годы перебывало в нем выше крыши разных советских учреждений, все и не перечислить, а с 1935 года расположился сельхозинститут.

Между прочим, Ванюша и понятия не имел, что в этом доме хоть что-то и когда-то находилось, кроме сельхозинститута. Он искренне считал, что дом и построили специально для института, примерно как и корпус технологического института, расположенный от него всего в квартале. Но вот ведь дела! Для технологического-то института и правда построили отдельный корпус, занявший целый квартал, но к сельскохозяйственному это не имеет ни малейшего отношения.

10
{"b":"5304","o":1}