ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

А пока Федя с Саней моментально разделали оленя, так, что было странно это видеть. Вот только что лежала туша, а вот уже дымящееся мясо складывается на клеенку стола, ливер покоится в мисках и тоже дымится, дымится. А Федя с Саней сворачивают еще сокращающиеся, еще живущие кишки, объясняя позеленевшему Мише, как это вкусно — кишки вместе с содержимым! Особенно если олешка как раз недавно покушил и в его кишках плещется однородная, душистая масса полупереваренного ягеля. Эвенки мечтательно попискивали и причмокивали, прищуривая глаза; Миша рысью удалился за палатки.

К огорчению эвенков, мясо олешка сварили и тогда уже стали будить лагерь. Тут нашелся еще один из эвенков, Валера. Он, оказывается, заполз в шестиместку и там мирно прикорнул поверх спальников.

А вот Николай пропал всерьез. Ходили, кричали. Эвенки совещались по-своему, во все более зловещем тоне, и, по-видимому, совсем не исключали, что их патриарха ночью съели. Спас положение Андронов — полез в лабораторию взять перед маршрутом инструменты и вытащил за ногу Николая. Мир был, несомненно, восстановлен, и эвенки воодушевленно махали обоим уходящим отрядам. Андронова по Коттуяху они даже проводили на оленях. На север, к Исвиркету, они идти не захотели.

Впрочем, Николай с Федей уже приставали к Михалычу, выясняя, неужели он пожалеет «путилку» для своих лучших друзей?!

Женя давился от смеха, вид у Михалыча был мученический, и перспектива посидеть в лагере с Женей, позаниматься с сыном и поработать оборачивалась для него какой-то другой и несравненно худшей стороной.

ГЛАВА 6

Река Коттуях

24 — 25 мая 1998 года

Коттуях — шумная река: плещет вода, ударяется о каменистые берега, колотит в русле камни о камни. Идти было легко, даже без дорог, везде камень. Трудно было только идти вверх, все время приходилось подниматься. Вроде бы сине-снежные горы маячили там, далеко и высоко, но горы как-то сказывались, пожалуй что, решительно во всем: в этой бурлящей реке, в том, что все время подъем, в том, что вокруг столько камня. Даже ветер говорил о горах — холодный, влажный ветер, приносивший запах тающего фирна, больших пространств, где камни покрыты снегом и льдом, а сверху нет крон деревьев. Нет ничего, кроме ветра, облаков, солнца и неба. Почему-то снег и лед в горах пахнет иначе. Это ненаучно. Так не может, так не должно быть! Но это так, и любой бывалый человек сразу узнает этот особенный запах особенного горного снега.

Идти было трудно: все время вверх, все время прыгать по камням. Речки петляли, растекались десятками ручейков и потоков, принимали ручейки, почти не успевшие сделать себе ложа. Реки текли по три, по четыре месяца в году, не успевали глубоко прорезать камень. Приходилось беспрестанно лавировать, выбирать дорогу, что-то обходить, огибать, перепрыгивать.

Вот отдыхать было легко, легче, чем в голой тундре, потому что было где сидеть. Причудливые формы камня позволяли выбрать удобное место, а в крайнем случае и на гранитном лбу было сухо, твердо и надежно. Ничто не колыхалось под сидящим, не мешало устроиться, не заставляло тратить силы на борьбу с кочкой или с почвой под ногами.

На маршруте говорили мало, потому что шли, как работали — все время надо было что-то делать. Не получалось идти так, чтобы тело как бы двигалось автоматически, без усилия мысли, без приложения воли. А вот отдыхать — хорошо! Отдыхали подолгу, восстанавливали дыхание. Много говорили, особенно Игорь Андронов с Мишей Тепловым: и о том, что видели сейчас, и о том, как живут эти горы, и о законах эволюции.

Несколько раз видели диких оленей. Животные паслись небольшими стадами, скорее даже просто группами. Пытались подойти к ним, но животные немедленно уходили в открытую тундру.

Места были такие, что встретить можно и горных баранов — тех самых, реликтовых, со времен Великого оледенения. Раз видели стадо: большой черный баран, две самки, возле них — светлые пятнышки детенышей. Бараны пробегали высоко, не стали задерживаться при виде людей. Наверное, имели опыт. Андронов заметил, что уж такие они, бараны, — очень недоверчивые, никого не подпускают.

— Наверно, потому и уцелели?

— Наверное… И еще потому, что в этих горах никто, кроме них, жить не может. Даже олени — они ниже, здесь, в тундре.

В излучине реки у воды весь берег был истоптан копытами, лапками, были удобные подходы. Из-за шума реки приходилось повышать голос, чтобы расслышать друг друга. Потому, наверное, и не услышал их, вывернулся из-за каменного останца здоровенный темный баран. Заметил людей, как-то очень по-домашнему взмекнул дурным голосом, повернулся и кинулся прочь — только камни брызнули из-под копыт.

— Что не стрелял?!

— Не успел… Мы же не охотиться пошли. Если б я был наготове…

— Если бы. Игорь, дайте мне ружье, я все время буду наготове.

— Не дам, мало ли что! И зачем нам охота? Консервов мало?

Возле озера лиственницы были высотой в пять, в шесть метров. Здесь, выше озера, было еще холоднее, и лиственницы были корявее, ниже тех, что внизу, метра по три, да еще наклонившиеся, жалкие. Попадались проплешины тундры совсем безо всяких деревьев.

— Во всяком случае, кормовой базы для мамонтов я здесь как-то не наблюдаю, — сделал вывод Игорь Андронов.

— А для кого здесь кормовая база есть?

— Ты же видишь — олени, бараны. Это из крупных. А корм есть и птицам, и песцам, и леммингам, и зайцам.

Солнце висело низко и все садилось, садилось и никак не могло совсем сесть. Все знали, что совсем оно и не сядет, не будет полной темноты. Повисли серые сумерки, и все в этих сумерках казалось призрачным, неясным и загадочным.

— Идем уже восемь часов, — уронил Серега Будкин.

— По-моему, тоже пора домой, — согласился Андронов, и никто не усмотрел чего-то странного или неверного в этом «домой». Хотя возвращаться предстояло не домой к маме, а к четырем палаткам, притулившимся над хмурым озером.

— Отдохнем — и назад?

Алеша вроде бы спрашивал, но как о совершенно очевидном.

— Конечно. Вот, кстати, и излучинка неплохая.

В этом месте камни скатывались по склону и образовали вал у берега реки. А речка растекалась широко, вольным плесом. Слышно было бульканье, шорох, шум, плеск, стучали камни в глубине, но все это как-то приглушенно, без мешающего грохота и шума. Так, глухой и скорее приятный звуковой фон.

— Что, Сережа, за дровами?

— Ну, елки, будут дрова. А вы-то что?!

Вопрос был задан потому, что Игорь Андронов производил странные действия — вытащил из кармана леску, намотанную на хитро вырезанный, с выемками картон, и стал расправлять крылышки зеленой пластмассовой мухи.

— А это я сейчас поймаю рыбу. Вы насекомых много видели?

— Почти не видели.

— Ну то-то… А я ему муху покажу — он и кинется.

— Кому «ему»?

— Скорее всего, муксуну.

Только Теплов как будто ничего не делал, но на самом деле Алешка ходил за Андроновым и учился.

Раза два ударил топор. Сергей притащил пару лиственниц, и у Алеши появилось еще дело — рубить дрова и разводить огонь. Устанавливая котелок, он пропустил момент, когда Игорь подсек свою удочку. Услышал только плеск, увидел, как тот подтягивает добычу, поднимает из воды бьющееся серебристое тело.

— Ничего себе!

— Это, Алеша, еще маленький! Как думаешь, на сколько он потянет?

— Ну… килограмм будет?

— Думаю, грамм восемьсот. Хватит нам на троих?

— А ребятам в лагерь?

— Для лагеря тащить смысла нет. Там и надо ловить. Такие водятся везде, а здесь-то свежие. А знаешь, давай еще одного, чего там!

— Точно! Голодные мы.

— Ага, голодные и жадные.

Вернулся Сергей, как-то очень мягко ступая, принес еще одну лесину.

— Ну, елки. Вы бы сходили, посмотрели…

— Что смотреть-то?

— Есть что смотреть. Там следы…

И такая в его голосе была уверенность в том, что надо пойти посмотреть, что Игорь с Алешей тут же и отправились смотреть.

22
{"b":"5305","o":1}