ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Вот вроде бы надежная площадка — ровная, достаточно пологая. Вертолет пошел вниз, покачивался, и Ямиками с интересом наблюдал, как лицо Миши окончательно приобрело салатно-зеленый оттенок. Толчок, взвыли двигатели, и навалилась тишина. Только еще свистели-шуршали по инерции лопасти винтов. Шисс-шисс-шиссс… — раздавалось откуда-то сверху. Не было тряски и шума. Не было вибрации, мелькания чего-то за окном, чувства, что ты перемещаешься куда-то. Стабильность. Состояние покоя. И чей-то голос неожиданно громко, слишком громко спросил:

— Что, приехали?!

Наверное, человек с заложенными ушами не мог рассчитать громкости звука.

Ямиками прикинул по карте. Ручей — это или Исвиркет, или Келама. Вертолетчики склонялись, что скорее Келама — Исвиркет был восточнее, а один из них лет пять назад был на Исвиркете и помнил, что вроде бы Исвиркет еще и крупнее.

А место было очень похоже на место действия фильма… только снег бы все-таки убрать, сделать небо высоким и синим да еще добавить чуть-чуть зелени на лиственницах.

Миша, скорчившись, командовал по-русски, отряд начал выгружать снаряжение. Василий ругался с вертолетчиками. Может, все-таки полетаем над озером, над впадающими речками? Нет, не полетаем — нет бензина. Да оплатят вам бензин! Зальетесь вы своим бензином! А если мы его сейчас сожжем, то на чем вернемся? Верхом на палочке? Тогда почему не взяли запас? А потому, что и так перегруз. И вообще про «полетать» только сейчас заговорили, в Хабатае такого разговора не было. А если сейчас вернуться и взять с собой сюда бензина? А потом полетать? Нет, вертолетчики сначала подождут, вроде бы погоду обещали, а чем лучше развиднеет, тем лучше лететь. Кроме того, им нужно отдохнуть. Ну а если прилететь через несколько часов? Прилететь с тем, чтобы тут поработать? Нет, нельзя, сюда когда долетишь, бензина остается только чтобы вернуться. А если взять с собой много бензина? Запас? Отделить для возвращения, а на остальном летать? Так можно? Так, само собой, очень даже можно. Только бензин дорогой, в Хабатае его мало. А водить вертолеты по таким местам очень трудно и опасно, а у вертолетчиков семьи.

Ямиками слушал этот содержательный многоголосый диалог, мысленно отделяя знакомые русские слова от множества тех, которыми, как он уже знал, ругаются. Он видел, как переходят из рук в руки зелено-серые бумажки, как размахивают руками, улыбаются друг другу, расходятся вертолетчики и Василий. Ямиками не понимал русских. По его мнению, договориться надо было заранее. А еще лучше, если бы господин Фрол еще в Карске дал бы указания всем, например, распорядился бы насчет вертолетов.

Общение с русскими будило в памяти Ямиками одну старинную картину…

Каждый раз, когда маленький Ямиками ложился в постель или вставал, перед его глазами оказывалась одна нехорошая, идеологически неправильная и, вероятно, вредная для его развития картина. Эта картина была написана в середине прошлого века и отражала представления давно умерших людей, представления, сурово осужденные в 1945 и 1946 годах на Токийском и Хабаровском процессах над японскими военными преступниками.

На этой картине был берег моря, и прибой отбрасывал от берега лодки. На берегу бесновались огромные мохнатые люди с безобразными круглыми глазами, как у сов, и с отвратительными длинными носами; люди были одеты в медвежьи шкуры, а в руках держали дубинки и длинные прямые мечи. Рожи чудовищ были тупыми и гнусными, казалось, вот сейчас они вцепятся в горло клыками. А с лодок прямо в волны и на берег прыгали люди в шелковых кимоно и в блестящих железных доспехах, с красивыми широкими лицами и волосами черного цвета. Эти люди размахивали кривыми мечами, и многие чудовища уже были ранены или корчились на земле, а в одном месте отходящая от берега волна несла с собой бурую пену. Один из нападавших неподвижно и красиво лежал на носу лодки, и кровь стекала в воды океана. Эта кровь даже выглядела и была другого оттенка — красного, чем гнусная кровь чудищ с противными волосами цвета рисовой соломы, длиннющими носами и гадкими огромными глазами.

С какой стороны ни посмотри, с точки ли зрения художника или с точки зрения современных японцев, осуждающих крайности предков, а это была очень, очень назидательная картина.

Ямиками расистом не был, а к воинственным предкам относился сложно — со смесью восхищения, гордости и некоторого негодования. Само слово, которым предки называли этих чудовищ — людей племени айну, — эбису, было несколько предосудительно… Потому что было в этом слове не только название само по себе, но и некое пренебрежение. Слово звучало примерно как «жид», «армяшка» или «итальяшка».

Словом «эбису» в VII — VIII веках назывались истребляемые, оттесняемые на север племена загадочного народа айну. Первобытное племя уже тогда ничего не могло противопоставить железным мечам, доспехам, железной организации феодального войска. Целый город, Акита, возвели японцы для того, чтобы ограждать уже колонизированные земли от набегов с севера, и к XIX веку ни одного айну уже не было на главном острове Японии, Хонсю. В конце XIX и в XX веке поток переселенцев хлынул и на Хоккайдо, и к середине XX века айну не стало и там.

Айну вымерли, но слово, обозначающее их, не исчезло — ведь европейцы внешне очень похожи на айну (по крайней мере для японцев), и их тоже стали называть эбису. А так как японцы не были уверены в цивилизованности европейцев, пренебрежительный оттенок слова тоже сохранился.

Да, Ямиками Тоекуда был кто угодно, но не расист! Он был ученый, прагматик, материалист; он не разделял предрассудков дедов-прадедов. Но в Сибири он часто, слишком часто ощущал, что находится среди эбису.

С интересом человека, спрыгивающего из лодки на дикий, пустынный берег Сахалина, Ямиками наблюдал, как блатные выволакивают снаряжение, ставят лагерь под руководством Миши Шнобельмана. Он убеждался в том, что работники они никакие, и очень опасался за успех предстоящих маршрутов, а быть может, и предстоящего боя. Если все же будет бой.

Отойдя на несколько шагов, Ямиками взял в руки пригоршню влажного, тут же пустившего воду снега. Снег был зернистый, набухший водой, сверху покрытый корочкой. Сразу видно — уже раз подтаял, потом снова замерз, наверное, ночью, недавно. Было совсем тепло, от силы градуса три ниже нуля. Ямиками был уверен, что днем температура будет плюсовая и снег опять начнет таять. Но снег был мягким, не держал тяжести человека. Он не успел слежаться до того, как уже начал таять.

— Миса… — позвал Ямиками по-русски. Он считал, что часть людей пора послать в маршруты.

— Посылать некого, господин Ямиками. В каждый маршрут должен идти кто-то, кто знает смысл экспедиции, кто умеет работать с компасом и картой…

— А мы с вами разве не умеем?

— Я не уверен, что в силах идти, — уныло сознался Миша. — Может быть, вообще дождаться, когда снег растает? Может, завтра облака рассеются, можно будет подниматься на холмы и далеко смотреть оттуда?

Ямиками покачал головой, заулыбался:

— Не полуссися… надо сисяс.

И, перейдя на английский:

— Терять времени нельзя категорически. Возможно, здесь гибнет моя первая группа. Вы позволите мне собрать группу и выйти с ней в маршрут?

— Вы сумеете поднять людей в маршрут?

Ямиками молча пожал плечами.

— Вы здесь начальник, господин Тоекуда, я только помогаю вам. И ваши приказы не обсуждаются, как и приказы господина Фрола.

Тоекуда окинул взором лагерь. Несколько человек таскали палатки и снаряжение в разные стороны. Сначала относили их на один конец площадки, подальше от вертолетов, словно их почему-то боялись. Сбросив груз на землю, о чем-то пылко говорили, размахивая руками, и потом тащили все обратно. Еще трое или четверо просто двигались кругами, не зная, где что положить. Двое отошли к реке, о чем-то тихо беседовали, сидя на камушках. Один сидел на груде снаряжения и, кажется, мирно спал. Только пятеро мужиков ставили палатки, и вокруг них царил какой-никакой, а порядок. Ямиками заметил, что руки у них были менее татуированы, а в издаваемых звуках было меньше матерщины, чем у прочих.

49
{"b":"5305","o":1}