ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Из всего сказанного напрашивается вывод, что «всемирно-историческая поворотная роль» агрессии против Югославии состоит вовсе не в отказе американцев и их пособников от правовых и моральных ограничений. Они отказались от них давным-давно — раньше и войны во Вьетнаме, во время которой погибло около трех миллионов мирных жителей, раньше и авиационных налетов на Дрезден во Второй мировой, стоивших жизни 135 тысячам людей без мундиров, раньше и атомных бомбардировок Хиросимы да Нагасаки, когда погибли сотни тысяч мирных японцев… В этих варварских акциях англичане и американцы ничем не отличались от фашистов, а даже превосходили их: они использовали такие огромные силы (в трех сокрушительных налетах на музейный Дрезден участвовало 1400 англо-американских бомбардировщиков), которым немцы не могли противостоять, и такое оружие, какого у противника не было. И тут ничего нового сейчас не произошло. А истинная поворотная роль не в отказе от моральных ограничений, а в том, что ныне нет силы, которая могла бы противостоять наглому разбою, как это было всего десять лет назад — до того, как Солженицын, Сахаров и Шафаревич развернули вовсю свою деятельность по разложению общества и страны.

Дело, однако, не только в исторических штудиях академика, к которым мы по необходимости еще вернемся. В начале статьи мы упоминали еще и о литературных изысканиях Шафаревича. Неужели и они имеют ту же оголтелую направленность? Увы… Вот при всей его ненависти к коммунистам вынужденный признать, что при них были и для народа великие блага — «бесплатное образование, бесплатная медицина, дешевые квартиры и лекарства, издания Пушкина миллионными тиражами и по всем доступным ценам», тут же присовокупляет, что «под конец» стали издавать «даже и Достоевского». По поводу этого нельзя не заметить, что, во-первых, образование было не только бесплатным — студентам, учащимся техникумов, различных училищ еще и платили стипендии, на которые можно было худо-бедно жить. Во-вторых, квартиры и лекарства были не просто, а сказочно дешевые. В-третьих, огромными тиражами издавали не только Пушкина, а всех классиков русский и мировой литературы.

Что же касается Достоевского, то здесь академик, как обычно, лишь плетется в хвосте вслед за своим другом Солженицыным. Тот еще в своем известном письме IV съезду советских писателей в мае 1967 года неистовствовал: «У нас одно время не печатали, делали недоступным для чтения Достоевского». Это в какое же время? Молчок… И когда же — «под конец»? В 85-м году, что ль?

Достоевский — писатель сложный и трудный, такого полюбить не так-то просто. Его не принимали многие крупные художники. Не любил Чайковский, терпеть не мог Бунин и т. д. Он был сторонником самодержавия, иные его взгляды и произведения, так сказать, не соответствуют идеям коммунизма. Поэтому наивно было бы ожидать, что сразу после революции он привлекал бы такое же большое внимание и его издавали бы так же широко и охотно, как, допустим, Горького и Маяковского. И, тем не менее, 23-томное собрание его сочинений, начатое еще до революции издательством «Просвещение», не было ни прервано, ни заброшено — последние тома беспрепятственно вышли в советское время отнюдь не «под конец» его. В 1926–1930 годы издано первое советское собрание сочинений писателя на научной основе. К нему примкнуло 4-томное издание писем. В эти же годы в столице на Божедомке был открыт государственный музей Достоевского и установлен ему памятник. А всего после революции, по данным на ноябрь 1981 года — 160 лет со дня рождения писателя — вышло в нашей стране 34 миллиона 408 тысяч экземпляров его произведений. Это получается в среднем 540 тысяч ежегодно. Это же все знать надо, прежде чем визг поднимать.

Т. Глушкова замечает о литературных изысканиях Шафаревича: «Автор не знаком с предметом, о котором ведет речь». Действительно, к примеру с Достоевским можно добавить много образцов неосведомленности в области уже советского искусства. Так, академик пишет: «Это было время Булгакова и Платонова… Тогда танцевала великая Уланова и слава Большого театра гремела по всему миру… Прокофьев и Шостакович были тогда вершиной мировой музыкальной культуры». Прекрасно! И что же дальше? Оказывается, «почти вся эта культура противостояла официальной идеологии и делам (!) тогдашней жизни». Вы только представьте себе степень человеческого лицемерия, глубину душевной низости этих корифеев: Шостакович, шестикратный сталинский лауреат, а потом — и Ленинской премии, и премии мира, Герой Социалистического Труда, только и думал о том, как бы ловчее противостоять коммунизму — так, чтобы никто не заметил. А Уланова, дважды Герой Социалистического Труда, такая же многократная лауреатка, оказывается, из кожи лезла, чтобы только своими фуэте, своим полетом, «как пух из уст Эола», выразить протест таким «делам тогдашней жизни», как индустриализация страны, перелет Чкалова в Америку, разгром фашизма, отмена карточной системы, прорыв советского человека в космос… Умри, Денис, и не воскресай…

Между прочим, Шостакович был еще и членом партии. Нынешние толкователи композитора, вроде Е. Пастернака, твердят: «Заставили! Силой затащили! Угрозами принудили, когда он стал первым секретарем Союза композиторов России». И не соображают, как выглядит в таком случае великий композитор: первого секретаря Союза писателей России Леонида Соболева не смогли заставить, председателя Союза писателей СССР Константина Федина не сумели затащить, вице-президента Всемирного совета мира Илью Эренбурга не удалось принудить, Леонида Леонова — не вышло, а вот Шостакович, выходит, смалодушничал, струсил, а еще гений…

Но что же это все-таки такое — просто затмение ума? Нет. Будучи патологическим антисоветчиком, академик не может себе представить, что другой человек — талантливый, известный — не разделяет его пещерных убеждений. «Спорить на таком интеллектуальном уровне не представляется возможным», — пишет Т. Глушкова. Но мы все же рассмотрим еще один свежайший образчик литературоведческих изысканий ученого. Трудно удержаться. Уж очень характерен…

Шафаревич решил внести вклад в пушкиноведение и с этой целью опубликовал свои комментарии к знаменитому стихотворению поэта «Клеветникам России». Там есть такие строки, обращенные к Западу:

И ненавидите вы нас…
За что ж? Ответствуйте: за то ли,
Что на развалинах пылающей Москвы
Мы не признали наглой воли
Того, под кем дрожали вы?..

И вот что обнаружил ученый — внимание! — в словах «под кем»: «Конечно, Пушкин использует здесь, можно сказать, очень грубый образ, на грани пристойности». Вы, читатель, догадались, на что намекает академик? И дальше: но этот очень грубый, на грани пристойности образ, «с одной стороны, почти не замечаемый читателем, а с другой — поразительно точный, подтверждаемый всей историей взаимоотношений России и Запада».

Тут много загадок, ну, во-первых, непонятно, почему столь колоритный образ остается почти не замечаемым читателем. Да и что это значит — «почти незамечаемый»? Во-вторых, мог ли великий мастер рассчитывать, что восхитительный образ почти не заметят, мог ли желать этого, если сознательно избрал его? Наконец, какое касательство этот «поразительной точности» образ имеет к России, к характеристике ее взаимоотношений с Западом, если в нарисованной пушкинистом картине «под», то есть внизу, лежит Европа, а «над», то есть сверху, лежит Наполеон?

Ответа нет, но есть дальнейшее литературно-историческое умствование сексуально-патриотической озабоченности: «Сложившиеся на Западе нации оказывались слабыми перед лицом завоевателя, которого удавалось остановить лишь России. И в неприязни Запада к России заметную роль играл стыд немцев, «дрожавших под Наполеоном», и французов, «дрожавших под Гитлером». Иначе говоря, эти нации, выражаясь по-простонародному грубовато (извиняюсь, конечно, но не мы же начали это эстетическое исследование!), — эти нации, как говорится, «слабоваты на передок».

25
{"b":"5311","o":1}