ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Да что возговорит добрый молодец:

Ты здорово ль живешь, красна девица?

Я здорово живу, мил-сердечный друг.

Каково ты жил без меня один?

Поющие окружили счастливую пару и двинулись по кругу, песней своей славя новую любовь. Оглушенная стуком своего сердца, одурманенная всеобщей песней, Улита была готова броситься в горячие объятья Бажена, а он, пьяный от счастья, света и вольного воздуха, хотел только одного - прикоснуться губами к ее губам; мокрые, взъерошенные, они стояли и неотрывно смотрели друг другу в глаза.

Казалось, что воздух между ними накаляется, и как только он накалится до последнего предела, встретившиеся, обнявшиеся, туго переплетенные взгляды влюбленных вспыхнут ослепительно, как молния, и грянет гром...

Перун и Лада! - догадался Микула. Это они, великие небесные боги, спустившись на землю и вселившись в тела Бажена и Улиты, дарят людям любовь и учат их быть счастливыми. Значит, не напрасными были его радостные предчувствия, и скоро, совсем скоро сердце его прозреет и угадает ту единственную, которая сможет подарить ему свою любовь. И тогда он, Микула, зачерпнет полную чашу речной воды и бросится вверх по склону холма за свои счастьем.

Клад Соловьиный

Выгребая против течения Сухоны, Бессон и Быкодер добрались, наконец, до приметного издали яра и, схоронив лодку в прибрежных кустах, вскарабкались по крутому склону. Здесь, на сухом песчаном пригорке, стоял под сосной шалаш, чуть заметно курился догоревший костер, возле которого устало ютились сонные от долгого сидения дозорщики.

- Будьте здравы! - радостно приветствовал их Бессон.

- И вам того же, - отвечал пожилой дозорщик.

- Все ли ладно? - деловито спросил Быкодер.

- Спокойно, - заверил пожилой, поднимаясь на ноги.

- Да кому тут плавать-то? - сказал, зевая, его молодой товарищ, лежавший возле шалаша на куче веток. - Дикое место.

- На то и дозор, что место дикое, - поучающе выговорил Бессон.

- Вот и доглядывай, а мы домой, - молодой встал на ноги и, подхватив копье, стал спускаться к реке.

- Удачи вам, - сказал с улыбкой другой дозорщик и двинулся следом.

Вскоре их лодка выскользнула из-под кустов и ходко двинулась по течению Сухоны. Через малое время умолк плеск весел, сонная полуденная тишь повисла над пустынной рекой, и казалось, ничто и никогда не сможет уже поколебать и нарушить это первобытное безмолвие.

Дорог был хлеб в здешних лесных местах, но все же первым делом Быкодер сноровисто отхватил от каравая немалую краюху, щедро посыпал ее солью и, углубившись в лесную чащу, с поклоном положил дар свой на мягкую моховую подушку: прими, Дед Лесовой, да оставь меня с головой, не води меня, не урочь, да гони лешаков своих прочь:

- Деда уважить - первое дело, - сказал Быкодер, вернувшись к шалашу.

- У нас под Муромом тоже леса страшенные, так без подарочка в чащу лучше не суйся.

- Слыхал я о ваших лесах, - отозвался Бессон. - Там, говорят, Соловей-Разбойник пошаливает.

- Разбойник: - передразнил Быкодер. - Люди языками своими долгими ботают*, а ты веришь.

Почувствовав недовольство товарища, Бессон выжидающе молчал. Быкодер лег возле шалаша на кучу веток, раскинул утомленные весельной работой руки.

- То не люди говорят, а попы грецкие.

- А им что за дело? - удивился Бессон.

- То-то и оно, что дело, и дело это давнее. Считай, два века минуло, а они все злобятся:

- На кого? - не понял Бессон. - Да ты расскажи, нам все равно до завтрашнего полудня время коротать.

- Ну, слушай, - согласился Быкодер, поворачиваясь лицом к товарищу.

- Как вздумал Владимир, князь киевский, обуздать вольных славян, а для того переменить веру на Руси, приказал он посечь священные кумиры старых богов. То было мигом все исполнено. Перуна же, заглавного бога славянского, привязали к конским хвостам. Избивая железными палками, потащили его с горы и бросили в Днепр. С великим плачем бежал по берегу киевский люд, и все кричали:

- Выдыбай! Выдыбай, боже!

Водяной царь не оставил своего небесного сородича, вынес его на берег, но княжьи дружинники привязали к Перуну тяжелый камень и с тем камнем столкнули поверженного громовника обратно в воду. Мало того, копьями толкали его в пучину и проводили так до самых порогов.

И хоть после порогов все-таки выплыл Перун на берег, но власти его в Киеве пришел конец. Мечами и копьями загоняли вольных славян в воду, где и были они насильно обращены в грецкую веру. То же самое учинилось в Новгороде Великом и других городах русских.

Но самые непокорные из славян, крепко приверженные дедовым обычаям и законам, бросили дома свои и скрывались от крещения. Первым ушел из Киева главный Перунов жрец Богомил. Долго блуждал он по Русской земле, преследуемый псами княжьими и, наконец, укрылся в дремучих лесах под Муромом.

Быкодер помолчал, словно бы собираясь с духом, приподнялся на локте, хмурое лицо его осветилось.

- Люди говорят, что живет ныне в Новгороде купец Сотко Сытинич, такой богатый, что лет пятнадцать назад поставил на деньги свои большой храм для бога грецкого. Кто хвалит купца за это, кто бранит, но когда берет Сотко гусли да начинает петь, то единой душой слушают его все, кто рядом.

- Слыхал и я о Сотке, - подтвердил Бессон.

- А вот когда Богомил раскидывал пальцы по гусельным струнам, тогда не то что люди, птицы не смели петь, листья замирали на деревьях, утихал ветер, волны не плескали в берега. За дивные эти песни любившие Богомила нарекли его Соловьем. Да и вся жизнь его в наших муромских лесах была песней вольности славян. Крепил он веру прежнюю, хранил, говорят, книги, чертами и резами писанные, а в тех книгах собрана вековечная мудрость народная, описаны великие дела предков наших:

Быкодер вскинулся, сел и всем телом подался к Бессону.

- Почему, думаешь, слуги христовы жгли и по сию пору жгут книги старые, без жалости истребляют волхвов-ведунов?

Бессон молчал. Был он крещеным, слова Быкодера неприятно томили душу, но парень не смел перечить матерому своему товарищу. Он был впервые в одном дозоре с Быкодером и уже жалел, что завел этот разговор.

- Человека без памяти легче холопом сделать, - напористо заговорил Быкодер. - Наплети ему про царствие небесное, он и радешенек. Землю его возьми, женку уведи, коня отними - он не шелохнется. Бог терпел, нам велел: У нас в деревне, считай, все мужики через ту грецкую веру потеряли волю свою. Князь муромский пожаловал земли наши монастырю ближнему. Спать ложились вольными, проснулись подневольными. И ничего, стерпели, и до сей поры терпят: Тьфу!

Быкодер отвернулся и надолго замолчал. Бессон встал, неспешно прошелся вдоль берега, вглядываясь в голубую ленту верхнего леса.

Водная даль была все так же пустынна, высокое солнце плавилось в ленивых речных струях, чуть слышный плеск которых, сливаясь с шепотливым шелестом леса, сгущал неизбывную тишь глухого нелюдимого места.

- Слышал я о кладах муромских, - заговорил парень, вернувшись к шалашу. Ему хотелось увести разговор с неторной для него дороги.

- Ясное дело! - вскинулся Быкодер. - Коли разбойник, стало быть, награбил много да и схоронил от глаз людских.

- Почто ты сердитый такой? - обиделся парень. - Я даже и не мыслил Соловья твоего порочить.

Быкодер внимательно посмотрел на товарища, помолчал, потом улыбнулся отходчиво, по-доброму.

- Не гневись, Бессон, не хотел я тебя обидеть. Да ты и ни при чем тут вовсе. Обида - она как камень, в воду брошенный. Волны от него далеко расходятся, и теми волнами людишек не только покачивает, но и поколачивает. Вот и я качнул тебя без дела - прости:

-- Да ладно! - повеселевшим голосом отозвался Бессон.

- Я о тех кладах муромских тоже слышал, - мирно заговорил Быкодер. - По молодости лет даже искать их пытался. Выспрашивал старых людей, не слыхал ли кто про клады Соловьиные? Неделями в лесах пропадал, по кустам да буеракам шарил, в болота жердью тыкал, озера лесные белугой-рыбой проныривал:

4
{"b":"53394","o":1}